Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 4)

Худые мальчишки, босоногие загорелые девчонки шли вдоль тропы рядом с гуртовым скотом. В клетках у бортов фургонов кудахтали куры. Несчётные детские вихрастые головы высовывались из отверстий в парусиновых пологах. Собаки внизу, толкаясь о дегтярные вёдра, лаяли враждебным приветствием. Женщины в решётчатых чепцах равнодушно глядели с высоких передних сидений, за спиной которых, подвешенное на кожаных петлях к дугам, покачивалось неизменное семейное ружьё — в каждом фургоне своё. А теперь, у заднего борта каждого фургона, крепко привязанный для своего последнего долгого пути, висел ещё и семейный плуг.

Был сорок восьмой год, и трава уже поднялась. В Орегон! Ковчег нашего завета с прогрессом трогался в путь. Впору было сказать, что в нём содержалась всякая живая тварь, как в том, другом, древнем ковчеге.

Банион поспешил в сторону, туда, где за ручейком ещё оставался ровный травянистый участок. Он поднял руку, указывая направо. Внезапная командная нотка прозвучала в его голосе, отголосок недавних военных дней.

— По правому и левому флангу — заезжай! Марш!

С явной выучкой фургоны разомкнулись, чередуясь то вправо, то влево, пока не выстроились в две длинные колонны. Каждая из них двигалась вперёд, забирая дугой в сторону, а затем сходясь внутрь, пока не образовалась длинная замкнутая с обоих концов овальная фигура — стройно и без сучка и задоринки. То был заслон прерий, движущаяся крепость наших искателей удачи, идущих на Запад — через равнины, через Скалистые горы, через пустыни, что лежали за ними. Не все опасности были им ведомы, но так они были готовы встретить любую из них.

— Гляди, мама! — Молли указала загоревшимся взглядом на манёвр фургонов. — Мы их весь вчерашний день тренировали, да и раньше тоже. Идеально!

Взгляд её, быть может, искал высокую фигуру молодого командира, избранного старейшинами каравана в предпочтение его земляку, Сэму Вудхуллу, капитаном либертийского каравана. Но у того теперь были иные заботы, при своей собственной группе фургонов.

Смолк натужный скрип упряжи, и раздалось бряцание ярм — выдёргивали чеки. Появились сторожа при скоте и разогнали рабочих животных пастись врозь. Женщины спускались с передних сидений фургонов. Серьёзные детские личики собирали в охапки хворост для запоздалых утренних костров; мальчики спускались к ручью за водой.

Идущие на Запад остановились у Миссури, как некогда останавливались у Дона.

Где-то среди фургонов, за работой, раздался голос молодого человека, перекладывавшего на новый лад довоенный мотив — знакомую песню про переселенца, что едет в Орегон с банджо на колене.

ГЛАВА II. НА КРАЮ СВЕТА

Более двух тысяч мужчин, женщин и детей дожидались на Миссури, пока зелень окончательно не окрасит травы прерий, лежавших дальше к западу. Убывающий городок Индепенденс за тридцать дней учетверил своё население. Пароходы выгружали свой обычный западный груз на новой пристани, недалеко выше по реке от этого города; но и этого было мало. Мужчины из верхнего Миссури и нижней Айовы пригоняли стада волов, лошадей, мулов; но и их не хватало. Ходили слухи, что сотня фургонов в этом году пойдёт по Платту через Каунсил-Блафс, выше по Миссури; другие присоединятся из Сент-Джо и Ливенворта.

Наступил март, когда дикая индейка кричала и важно расхаживала во всём блеске лесных угодий. Прошёл апрель, и дикая птица улетела на север. Наступил май, и полевые ржанки теперь гнездились по всем прериям. Но фургоны прибывали каждый день, и соседи ждали соседей, запаздывающих к великому сбору. Лагерь, растянувшийся вдоль речного берега, становился всё теснее и теснее. Люди начинали узнавать друг друга, семьи знакомились, начиналось постепенное просеивание и перераспределение общественного положения. Кучки и группы принимались толковать о некоем подобии общепринятого управления для общего блага.

Теперь они были на самом краю закона. Организованного общества не существовало по эту сторону от временного правительства Орегона, задуманного как способ мирного сосуществования во время совместного владения этим огромным краем с Великобританией — соглашение, прекратившееся не более двух лет назад. Между Миссури и Колумбией непременно требовался хоть какой-то закон и хоть какое-то руководство. Среди немалых дрязг мелкой политики Джесси Уингейта дней четыре назад избрали на неблагодарную должность капитана каравана. Хотя эта должность давала мало власти и ещё меньше средств принуждать к исполнению своих распоряжений, тем не менее предводитель каравана обязан был быть человеком мужественным, находчивым и решительным. Те из прибывших раньше, кто проходил мимо его хорошо устроенного лагеря из с лишним сорока фургонов из сангамонского края Иллинойса, говорили, что Уингейт, похоже, знает толк в этом деле. Хозяйство у него шло гладко, снаряжён он был хорошо и казался человеком со средствами. Поговаривали даже, что у него на дне груза припрятано три тысячи в золоте. Более того — а это казалось немаловажным для северного элемента, на ту пору преобладавшего на месте сбора, — он не был ни калхуновским сецессионистом, ни даже бентоновским демократом, а убеждённым, откровенным противником рабства, сторонником свободной земли. А временная конституция Орегона, составленная мыслящими людьми двух великих наций, гласила, что Орегону навеки быть свободной землёй.

Уже в тысяча восемьсот сорок восьмом слышался глухой ропот приближающейся распри, которую некий долговязый молодой адвокат из Спрингфилда, из сангамонского края — по фамилии Линкольн — двумя годами раньше среди своих личных друзей предсказывал как неизбежную. В обществе, составленном из смельчаков с обоих берегов Огайо, политики нельзя было избежать даже в пути; да и не такие это были люди, чтобы политики избегать. Порою у своего костра, после выборов в караване, Уингейт с женой да сын их Джед сверяли свои взгляды — в те времена, когда личные политические убеждения и национальная география значили куда больше, чем нынче.

— Послушай, сынок, — заключил как-то Уингейт. — Все эти разговоры про железную дорогу через эту страну до самого Орегона, конечно, глупость. Но всё это будет одна страна. Говорят, что по договору с Мексикой нам должны отойти земли от Техаса до Тихого океана, и немалый кусок; и всё это забрали ради рабства. С Орегоном не так — этой земле быть свободной вовеки. Все эти толки о том, чтобы расколоть страну на Север и Юг, для меня пустое. Аллеганы её не разделили. Бёрру не удалось её разделить. Миссисипи её не разделила, и Миссури тоже, так что будь спокоен — и Огайо не разделит! И уж тем более Скалистые горы! Железная дорога? Нет, конечно, нет. Но всё же настоящая, пригодная фургонная дорога от свободной земли до свободной земли — вот, пожалуй, какова была моя платформа, вроде того. Она меня и сделала капитаном.

— Да не в том дело было вовсе, Джесси, — сказала жена. — Не потому тебя выбрали капитаном каравана. Это твоё окаянное нетерпение. Кое-кто из тех, что снизу, из южной Айовы — они первыми тебя и выдвинули на том собрании каравана, ну, на сходе, как это у вас называется, — они углядели, что ты тут пахал землю просто чтоб руку не терять. Один из них мне и говорит: «Пашет, значит? Ждать невтерпёж? Ну, за этим мы и едем, разве нет — пахать?» — говорит. «Вот это по-нашему», — говорит. Вот они тебя и выбрали, Джесси. И упаси Господь твою душу!

Теперь же прибытие столь многочисленного нового пополнения — либертийского каравана под началом молодого Баниона — сделало необходимым нечто вроде утверждения итогов выборов задним числом, так что Уингейт счёл своим долгом созвать старших из вновь прибывших на совет — хотя бы из простой учтивости. Он отправил сына Джеда в лагерь Баниона — просить, чтобы Банион, Вудхулл и те из их спутников, кого они пожелают взять с собой, явились в удобный им час. В ответ передали, что либертийские мужи присоединятся к совету у Уингейта около одиннадцати часов того же утра, и тогда же можно будет назначить час выступления.

ГЛАВА III. МЕСТО СБОРА

Времени до выступления великого каравана фургонов оставалось, право, немного. Уже много дней, а кое-где и недель, отряды каравана стояли здесь, на границе, и люди начинали тревожиться. Иные проделали тысячу миль и теперь горели нетерпением тронуться ещё на две с лишним тысячи дальше. Трава уже поднялась. Люди из Иллинойса, Индианы, Огайо, Айовы, Миссури, Кентукки, Арканзаса рвались с привязи.

Вдоль всего извилистого речного берега, по обе стороны от Индепенденса до пристани в Уэстпорте, стоял лагерем или разместился в городе великий весенний караван. Теперь, в последние дни сбора, толпу охватило что-то вроде исступления. Звуки ружейной стрельбы напоминали настоящее сражение — каждый пристреливал своё ружьё. Отовсюду доносились пение и крики. Кто-то, свежий с мексиканской войны, притащил барабан, кто-то ещё — горн. Без всякого уговора эти инструменты принимались подавать сигналы и трубили весь день, всякий раз, когда исполнители могли оторваться от выпивки.

Индейцы дружественных племён — ото, кау, осейджи — приезжавшие торговать, с изумлением наблюдали за разгулом белых людей. Разбросанная улица каждого из ближних приречных городков была забита скопищами фургонов. Тройная линия белых верхов, конец к концу, лежала, точно исполинский змей, изгибаясь вперёд, на Запад. Началось соперничество за место в голове колонны. Звуки горна приводили в судорожное движение тысячу несогласованных колёс. Организация, система были покуда неведомы этой грубой и своевольной демократии. Отсюда и надобность в этой последней сходке ради закона, порядка и власти. Кое-какие фургоны уже снялись с лагеря и вышли на главную наезженную дорогу, ясно видную дальше к западу, среди рощ и полян долины Кау. Каждый хотел первым прийти в Орегон, и никто не желал глотать пыль из-под колёс соседа.