Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 3)

Уингейт кивнул. Молодой человек продолжал, слегка улыбаясь:

— Хочу поглядеть, как обстоят дела в Орегоне. С новыми правами на землю и всем прочим — да ещё когда там соберётся столько воинственного люда, — там наверняка потребуется закона не меньше, чем здесь, вы не находите? Вот я и решил попытать счастья на Дальнем Западе. Здесь стало слишком тесно и смирно. Я, — он улыбнулся чуть заметнее и как бы с извиняющимся видом, — веду вон тот караван наших соседей, там фургоны из Иллинойса и Индианы. Меня называют полковником Уильямом Банионом. Это неверно — я был не более чем Уиллом Банионом, майором под началом Донифана. Теперь я и этого не имею.

По его лицу пробежала тень. Он стряхнул её с себя, точно нечто осязаемое.

— Итак, я к вашим услугам, сударь. Мне сказали, что вас избрали капитаном орегонского каравана. Я хотел бы присоединиться к вам, если позволите. Знаю, мы опоздали — нам следовало прибыть ещё вчера вечером. Я выехал вперёд, чтобы объяснить это. Можно ли нам встать рядом с вами, у этой воды?

Молли Уингейт, на которую изысканная речь незнакомца, его непринуждённая манера и учтивость не могли не произвести впечатления, ответила прежде отца:

— Разумеется, можно, майор Банион.

— Прошу вас, просто мистер Банион.

— Ну хорошо, мистер Банион. Вода и трава здесь ничьи. День только начался. Въезжайте и располагайтесь. Вы сказали, что видели нашу дочь, Молли — я знаю, что видели, вон она сама едет.

Молодой человек залился краской под своим бронзовым загаром, вдруг оробев.

— Видел, — сказал он. — Дело в том, что я познакомился с ней ещё этой весной, в Клэй-семинарии, где она преподавала. Она рассказала мне, что вы все этой весной трогаетесь на Запад, — сказала, что это её последний день там. Она спросила, нельзя ли ей доехать с нашими фургонами до места сбора. Ну и…

— А хороший у вас конь, — перебил его юный Джед Уингейт. — Испанский?

— Да, сударь.

— Дикий?

— О нет, теперь уже нет; разве что с некоторым норовом. Прокатитесь на нём, если хотите. Скачите обратно, коли захотите его испытать, и скажите моим людям, чтобы подъезжали и вставали здесь лагерем. А мне хотелось бы перемолвиться словом-другим с мистером Уингейтом.

С некоторым трудом, но настойчиво Джед вскочил в глубокое седло, справляясь довольно сносно с норовистым, взвивавшимся на дыбы конём, и вскоре уже мчался быстрым аллюром вниз по тропе. Видно было, как он осадил коня у головы каравана и, широко разведя руками, что-то показал всадникам, но сам караван не остановился.

Он присоединился к двум всадникам, ехавшим впереди, — девушке и молодому человеку, которого мать назвала Сэмом Вудхуллом. Видно было, как он пожимает им руки, а затем гарцует, выделывая курбеты, чтобы похвастать недавно одолженным конём.

— А ваш сын хорошо держится в седле, — одобрительно заметил приезжий.

— Он спит и видит, как бы поскорей на Запад, — подтвердил отец. — Хочет к бизонам поближе.

— Мы все этого хотим, — сказал Уилл Банион. — В Кентукки их не осталось уже целое поколение; в Миссури тоже теперь нет. Равнины! — Глаза его блеснули.

— Это с ними едет Сэм Вудхулл, — продолжала миссис Уингейт. — Он был с Донифаном.

— Да.

Банион произнёс это так коротко, что зоркая матушка, обладательница столь желанной дочери, взглянула на него внимательно.

— Он тоже жил в Либерти. Я знаю, Молли писала о нём.

— Вот как? — с внезапным оживлением. — Так она его знает?

— Ну да, конечно.

— Я тоже его знаю, — просто сказал Банион. — Он служил в нашем полку — капитаном, был адъютантом, а порой и казначеем, и квартирмейстером в придачу. Воинский устав у Донифана в колонне мало что значил. Мы поступали, как хотели, — и делали, что могли, даже с казначеями и квартирмейстерами!

Он вдруг покраснел и осёкся, чувствуя, что мать девушки, чья красота уже больше года была предметом толков во всём поселении, может заподозрить его в ревности — а взгляд у неё был острый.

Слухи об очаровании Молли Уингейт — Молли-младшей, как всегда звал её отец, чтобы отличить от матери, — вот-вот должны были получить самое неопровержимое подтверждение для глаз всякого скептика, кто, быть может, сомневался в одних лишь пересудах о женской красоте. Три фигуры впереди — девушка, Вудхулл, её брат Джед — сорвались с места и промчались оставшиеся несколько сотен ярдов, поравнявшись друг с другом, смеясь той беспечной радостью юности, что пьянит от хорошей лошади под коленом и дыхания живительного утреннего воздуха.

Когда они спешились, Уилл Банион едва взглянул на своего разгорячённого коня. Он первым подал руку Молли, легко соскочившей наземь, опередив её второго кавалера, Вудхулла, который спешился хмурясь, не слишком этим довольный.

Молли подбежала и обхватила мать крепкими молодыми руками, звучно её расцеловав; глаза её сияли, щёки раскраснелись от волнения этого часа — да ещё от присутствия этих молодых людей. Ей нужно было кого-нибудь расцеловать.

Да, слухи оказались правдой, и даже больше того. Юная учительница вполне могла носить звание первой красавицы старого города Либерти здесь, на дальней границе. То была прелестная девушка лет восемнадцати, синеглазая, с пышными рыже-каштановыми волосами того оттенка, что всегда обращал на себя взгляды и головы мужчин. Её рот, улыбаясь, открывал ровные белые зубы и был достаточно широк для удобного поцелуя, а уголки его сильно приподнимались, отчего лицо её казалось всегда солнечным и беззаботным — если бы не то серьёзное, почти сумрачное выражение широко расставленных глаз, что порой набегало в минуты покоя.

Ростом выше среднего для женщины, она вовсе не имела той угловатой худобы, что свойственна типичной пограничной женщине из малярийных низин; напротив, она была округла и хорошо сложена. Над открытым воротом её коричневого костюма для верховой езды поднималась безупречная колонна светлой высокой шеи. Только что расцветшая для женской доли, вполне созревшая для любви, весёлая юностью и бурлящей в жилах кровью — что удивительного, если Молли могла выбирать не из двух, а из двадцати лучших женихов во всей округе? Побед у неё было немало с тех самых пор, как совсем юной девушкой, исполняя желание родителей дать дочери образование, она проделала весь путь из сангамонского края в Иллинойсе до лучшей на то время школы так далеко на западе — Клэй-семинарии в старом добром Либерти.

Отпечаток достоинства, унаследованный от старинных южных традиций, не утраченных за два поколения к западу от Аппалачей, всё ещё лежал на этой девушке, так что впору было бы поставить её выше собственных родителей. Они же, переселяясь из Кентукки в Индиану, из Индианы в Иллинойс, а теперь и в Орегон, за все свои трудовые дни не забывали благоговения перед джентльменами и дамами, некогда бывшими их предками к востоку от Голубого хребта. Они ценили образование — чувствовали, что оно принадлежит им, хотя бы через их детей.

Образование, преуспеяние, прогресс, движение вперёд — вот, пожалуй, что смутно жило в честолюбивых мечтах тех четырёхсот с лишним мужчин, что стояли теперь лагерем на границе нашей неведомой империи. Все они были американцами — во втором, третьем, четвёртом поколении. Дикие, неотёсанные, грубые, по большей части неграмотные, они всё же нет-нет да и являли среди себя некий рослый цветок той культуры, по которой всегда тосковали; за которую воевали; ради которой отправлялись теперь в новое странствие.

Американцами, несомненно, были и эти двое молодых людей, чьи глаза теперь невольно провожали Молли с жадным вниманием — даже поутру, ещё не позавтракав, ибо молодой предводитель приказал своим фургонам выступить к месту сбора ещё до зари. Из этих двоих юный Вудхулл, плантатор и человек со средствами, названный матерью Молли явным её поклонником, и сам с первого взгляда казался фигурой отнюдь не дурной. Высокий, жилистый, хорошо одетый по месту и времени, ещё более щеголеватый, чем Банион, в сапогах и перчатках, он бы отлично сошёл за кавалера на любом судебном дне в любом городке. Седло и уздечка его коня также отдавали изяществом, да и сам конь — статный гнедой с примесью кровей Синей Травы — стоил, надо думать, немалых денег.

Сэм Вудхулл, ныне отправлявшийся на Орегон с полудюжиной собственных фургонов, слыл человеком состоятельным; слыл также искусным в картах, в оружии и в дамском обществе. Городские жители отдавали ему первенство перед Молли, красавицей из-за реки, — покуда с войны не вернулся Уилл Банион. С тех пор пошла уже иная война — та, что стара, как само разделение на мужское и женское.

О том, что Банион знал Вудхулла ещё по мексиканской кампании, он уже успел проговориться. Что заставило его вдруг придержать вырвавшиеся слова? Не сказал бы он лишнего об этом знакомстве? Быть может, более пристальный взгляд на пухлые губы, высокие скулы, узко посаженные глаза юного Вудхулла, на его несколько самоуверенную осанку, на неуловимую щеголеватость и небрежную развалку в стойке подтвердил бы подозрения иного скептика, склонного к разбору характеров, — что душа и нрав этого молодого человека не так уж крепки. Впрочем, таких скептиков здесь по большей части не находилось.

К этому времени подошла и последняя, запоздавшая часть орегонского каравана. Уже видны были черты запылённых погонщиков. В отличие от Уингейта, новоизбранного начальника каравана, при котором были лошади и мулы, молодой предводитель Банион вёл лишь воловьи упряжки. Они шли теперь медленной, тяжёлой, неудержимой, несокрушимой поступью — той самой движущей силой, что некогда несла орды Азии в Восточную Европу. И как в дни того нашествия завоеватели везли с собой свои семьи, свои стада и отары, так и эти полудикие саксонские люди везли теперь с собой всё своё достояние.