Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 2)

Персонажи

Уилл Банион

Главный герой — бывший майор в колонне Донифана, ложно обвинённый в растрате.

Молли Уингейт

Дочь капитана каравана, восемнадцатилетняя учительница.

Джесси Уингейт

Капитан большого каравана, отец Молли.

Билл Джексон

Старый горец-разведчик, верный друг Баниона.

Сэм Вудхулл

Антагонист, капитан либертийской колонны, автор ложного обвинения.

Кит Карсон

Легендарный разведчик и проводник, историческое лицо.

Крытый фургон

ГЛАВА I. МОЛОДОСТЬ ВЫСТУПАЕТ В ПОХОД

— Гляди, Джесси! Едут и едут! Должно быть, семей сорок, а то и пятьдесят.

Миссис Уингейт — женщина средних лет, дородная, темнобровая и крепкая, — стояла у входа в грубую палатку, что служила им пока домом. Она указывала вниз по дороге, лежавшей блёкло-жёлтой лентой, брошенной поперёк прерийной травы, а за ней темнела опушенная лесом гряда обрывов над Миссури.

Джесси Уингейт дал своей упряжке, натёртой сбруей до отметин, вдоволь напиться из водопоя у ручейка, возле которого встал лагерь, и лошади, утолив жажду, принялись зарывать морды в воду и пофыркивать в неё с чувственным удовольствием. Он стоял — крепкий, высокий мужчина лет сорока пяти, с острым синим взглядом и короткой, плотно свалявшейся рыжеватой бородой. Одет он был просто, как одевался поселенец западных земель три четверти века назад. У себя дома он наверняка был фермером.

Можно ли было назвать домом этот лагерь — на самом переднем крае американской цивилизации? За прерийной дорогой виднелась двойная борозда блестящего чёрного дёрна, обрамлявшая зелёную траву в пёстрых цветах, — первая борозда плуга по девственной земле. Могло показаться, что здесь закладывают ферму. Но тогда зачем этот убогий бивак? Зачем походное снаряжение? Зачем сгрудившиеся, точно ковчеги, фургоны и десятки утренних костров, лениво тянущих голубые дымки в утренний туман?

Дело было в том, что Джесси Уингейт, приехавший рано и нетерпеливый, из самого избытка нерастраченной силы уже пробовал свой плуг в первых белых бороздах за Миссури, в великий год тысяча восемьсот сорок восьмой. Ещё четыреста таких же плугов по соседству жадно тянулись к земле Орегона — тому свидетельством была эта длинная вереница новоприбывших, запоздавших к великому сбору на границе.

— Это фургоны из Либерти, снизу по реке, — сказал наконец начальник лагеря. — Переселенцы из Миссури и из южного Иллинойса. Пора. Больше нам нельзя лежать здесь, дожидаясь то Миссури, то Иллинойс. Трава уже поднялась.

— Ну, надо же было дождаться, пока Молли закончит весенний семестр — она преподавала в Клэй-скул, в Либерти, — возразила жена. — А иначе зачем мы её туда посылали, чтобы она выучилась? Двенадцать долларов в месяц наличными — деньги немалые, чихать на них не станешь.

— Да; но и на две тысячи миль пути отсюда до Орегона, которые надо пройти до снега, чихать не станешь тоже. Если Молли не окажется среди этих фургонов, я сегодня же пошлю за ней Джеда. Раз уж мне быть капитаном, я не могу больше держать людей здесь, на реке, — май уже начался.

— Она будет здесь сегодня, — заявила жена. — Она обещала. И потом, мне кажется, вон она едет верхом, чуть в стороне от дороги. Хотя кто с ней — не знаю. Один молодой человек… нет, двое. Что ж, — прибавила она с материнской гордостью, — Молли никогда не бывала в недостатке кавалеров!

— Да ты только погляди, сколько фургонов едет! — добавила она. — Похоже, этой весной весь край снимается и идёт на Запад.

Это был весенний сбор западных караванов, растянувшийся от старого Индепенденса до Уэстпорт-Лэндинг — того самого места, где в тот год среди переселенцев впервые прозвучало новое название: Канзас-Сити, место последнего прыжка в неизвестность. По здешнему счёту солнце стояло уже час над горизонтом, а низинный туман ещё не вполне рассеялся, так что в атмосфере для великой картины недостатка не было.

И картина открывалась и вправду великая — волнующая панорама минувшей эпохи. Медленно, плавно, величаво двигались воловьи упряжки, словно не они влекли флотилию белых парусов, а сами были влекомы ею. Волы не спешили и не замедляли шага, но двигались невозмутимой поступью, придававшей всей растянувшейся колонне что-то неодолимо эпохальное.

Караван, сокращённый расстоянием для глаз наблюдавших с места сбора, шёл в хорошо выстроенном порядке — двадцать фургонов, тридцать, сорок, сорок семь, — так про себя считал их Джесси Уингейт. Были и верховые; были и стада гуртового скота. Вдоль колонны шагали рослые мужчины, время от времени взмахивая над низко опущенными головами волов предостерегающим бичом, чей резкий щелчок долетал сюда пока ещё слабо и издалека. Поднималось тусклое облако пыли, смягчая очертания прерийных кораблей. Широкие взмахи рук и корпуса, монотонный успокаивающий говор команд смышлёному скоту оставались пока неразличимы — всё это и вправду было картиной, писанной на огромном холсте: картиной фронтира сорок восьмого года, картиной силы, картиной неотвратимости. Даже трезвые души этих ожидавших поддались ей и ощутили трепет, которого сами не могли бы объяснить.

Юноша лет двадцати, высокий, светловолосый, взлохмаченный, выехал из рощи за лагерем семейства Уингейт.

— Ты, Джед? — сказал отец. — Съезди-ка, погляди, там ли Молли.

— Само собой, там! — отозвался юноша, отыскивая в кармане своих джинсов кусок жевательного табаку. — Это она. Двое парней при ней, как обычно.

— Сэм Вудхулл, конечно, — сказала мать, всё ещё держа ладонь у глаз козырьком. — Он всю зиму крутился поблизости, рассказывая, как они с полковником Донифаном разбили всю Мексику и выиграли войну. Если Молли до сих пор не в собственном фургоне, так это уж не по его вине! Могу поручиться: он и едет-то в Орегон только потому, что туда едет Молли! Ну что ж!

— А кто второй, интересно? — спросил Джед. — Отсюда не разгляжу.

Джесси Уингейт передал упряжку сыну и вышел на открытую дорогу, нетерпеливо взмахнув шляпой в знак не то приветствия, не то приказа. Судя по всему, его заметили.

К их удивлению, именно неизвестный всадник пришпорил коня и вырвался вперёд каравана галопом. Он держался в седле беспечно и ловко, как прирождённый наездник. Уже через несколько минут стало видно, что перед ними довольно лихая фигура пограничного кавалера — а граница в те дни была куда воинственнее, чем до сорок шестого года и времён клича «Пятьдесят четыре сорок или война».

Человек проницательный мог бы догадаться, что этот молодой всадник — ему было не больше двадцати восьми — приобрёл свою военную выправку не на орегонской, а на иной границе: на далёком Юго-Западе, где Тейлор, Скотт и менее известный Донифан со многими другими воинственными людьми прибавляли к землям республики новые и новые тысячи лиг. Он сидел на низком, коротконогом, поджаром коне, вороном, с лихой чёлкой, спускавшейся почти до самых алых ноздрей, — такого коня не вырастишь на жирных кукурузных полях Миссури. Незнакомым для здешних мест выглядело и это тяжёлое чеканное седло с серебряными накладками; и тонкая плетёная кожаная уздечка с волосяной челюсной перевязью и могучим мундштуком; и большие шпоры со звенящими колёсиками. Конь и сбруя этого всадника говорили о далёком, только теперь входившем в наше национальное сознание, Юго-Западе.

Сам же молодой человек по виду вовсе не походил на бретёра. Правда, в узких кожаных штанах, аккуратных сапогах, опрятных перчатках и щеголеватой широкополой чёрной шляпе из фетра бобрового меха он казался при въезде в лагерь фигурой несколько франтоватой — сидел он боком, вес перенеся на нижнее бедро, небрежно опершись рукой о круп коня; но его резкие, неулыбчивые черты, прямой и серьёзный взгляд тёмных глаз выдавали в нём джентльмена своего времени и места, а не пустого позёра, напускающего на себя добродетель, которой нет.

Он легко соскочил с седла, опираясь правой рукой на высокую широкую испанскую луку так же непринуждённо, как поднимаются со стула в присутствии дамы, и снял бобровую шляпу перед этой пограничной женщиной прежде, чем заговорить с её мужем. Поводья он бросил на шею коня, и это, казалось, надёжно удержало животное на месте, несмотря на его громкое приветственное ржание, обращённое к соседним смирным лошадям, чьи бока хранили следы сбруи, а не побелевшую от седла шерсть.

— Доброе утро, сударыня, — произнёс он приятным, спокойным голосом. — Доброе утро, сударь. Вы, полагаю, мистер и миссис Джесси Уингейт. Мне сказала об этом ваша дочь, вон там.

— Меня так и зовут, — ответил Джесси Уингейт, с подозрением оглядывая незнакомца, но всё же протягивая ему руку без перчатки. — Вы из либертийского каравана?

— Да, сударь. Меня зовут Банион — Уильям Банион. Вы вряд ли меня знаете. Моя семья была из Кентукки, пока отец не перебрался во Франклин. Я начал заниматься правом в старом городе Либерти не так давно, но с тех пор много времени провёл в отлучке.

— Право, значит, — Джесси Уингейт снова окинул неодобрительным взглядом слишком уж опрятный наряд молодого человека. — Так вы, стало быть, не на Запад направляетесь?

— О нет, сударь, как раз на Запад, с вашего позволения. Я почти всю свою жизнь только этим и занимался. Два года назад я выступил вместе со всеми остальными, с Донифаном, на Мексику. Что ж, война окончена, договор, надо думать, подписан. Я решил, что самое время двинуться обратно домой. Но вы сами знаете, как это бывает — долгая дорога уже у меня в крови. Не могу осесть на месте.