Эмери Роуз – Когда упадут звёзды (страница 48)
Я откинулся на изголовье нашей кровати и закрыл глаза, чувствуя себя чересчур обессиленным и разбитым.
– Я сделал тебе больно? – спросил я, когда мое дыхание наконец-то пришло в норму. Я уже не тот девятнадцатилетний парень, который смотрел, как его друг медленно умирает. Я не в Афганистане, я в Техасе, у себя в кровати. Со мной рядом моя любимая Лила, которая беременна нашим ребенком. – Я сделал что-то…
– Нет, нет. Ты просто сильно метался по кровати. И ты… кричал.
Проклятие. Я метался по кровати и кричал. Я открыл глаза и потер ладонями уставшее лицо.
– Прости. Я сильно напугал тебя?
– Нет, – солгала она.
Конечно же, очень напугал, ты, чертов кусок дерьма. Каким надо быть все же психом, чтобы дергаться и кричать во сне? Голова разрывалась от дикой боли. От света боль становилась еще сильнее, но я все же включил светильник, поскольку мне было необходимо прямо сейчас увидеть ее лицо. Мне было необходимо увидеть мою Лилу и удостовериться в том, что с ней все в полном порядке.
Она присела рядом со мной, и я повернул голову, чтобы получше рассмотреть ее лицо. Она улыбалась мне, но улыбка ее была натянутой.
– Со мной все нормально, – заверила она меня. – Что тебе сейчас приснилось?
Я не могу обо всем ей рассказать. Этот сон для меня слишком реален. Я никогда бы не хотел, чтобы Лила видела во мне настоящего убийцу. Ей совсем не стоит знать обо всем том дерьме, которое мне пришлось повидать, и о тех вещах, которые мне приходилось там часто делать. Стоит лишь один раз это представить в своей голове, и ты уже не сможешь об этом никогда забыть. Поэтому все эти страшные и ужасные картины хранились в отдельном ящике моего подсознания, а Лилу я старался ограждать от всех ужасов войны. Проблема была в том, что отдельного ящика мне уже не хватало. Воспоминания полностью просочились в мою жизнь. Вместо того чтобы оставить ту войну позади, что всегда удавалось мне в прошлые годы, я привез войну с собой в наш дом.
Мой взгляд упал на ее руки. Она немного потирала запястье. Заметив, что я внимательно наблюдаю за ней, она перестала делать это и спрятала руки под одеяло.
– Лила, дай мне, пожалуйста, посмотреть на твое запястье.
Она покачала головой:
– Все в порядке.
Черт побери.
– Ничего не в порядке. Дай посмотреть!
Лила неохотно протянула мне руку, и я взял ее в свои ладони. Я старался быть с ней как можно нежнее, но она все равно поморщилась от боли. Ее рука уже заметно опухла.
– Что я с ней сделал? – спросил я, и мой голос вдруг сломался.
В груди все сильно сжалось, и опять стало тяжело дышать. Я боролся с желанием расплакаться, как чертов младенец. Вчера утром я видел нашего маленького малыша на УЗИ. Его сердце билось так спокойно и размеренно, и тогда я поклялся себе, что постараюсь стать лучшим отцом на всем этом свете.
– Ты ничего не сделал. Просто я… Это все я. Я упала с нашей кровати.
–
– Все нормально. Правда, все хорошо, – заверила меня она, мягко положив свою ладонь на мою.
Разве это было нормально? Ничего из этого нельзя назвать нормальным.
Я соорудил груду из трех подушек и водрузил на нее локоть Лилы.
– Нужно держать руку немного на высоте, чтобы твое запястье было чуть выше сердца. Это поможет…
Как именно это поможет? Поможет ей с опухшим запястьем? Поможет ребенку, которого она носит? Поможет ее душевному равновесию? Как мы дошли до такого? Я никогда раньше не думал, что наступит день, когда мне придется защищать Лилу от самого себя.
– Я принесу тебе лед.
К счастью, вывиха у Лилы не было, но несколько дней она все равно ходила с перебинтованным запястьем. Перед сном я ложился в кровать вместе с ней и тихо ждал, пока она уснет, а затем перебирался на холодный пол или на диван. Иногда я просто долго ходил туда-сюда по гостиной или сидел на нашем балконе до тех пор, пока не замерзал до самых костей.
Если ночью мне и удавалось поспать несколько часов подряд, то это можно было назвать действительно удачей. Я не доверяю себе, поэтому не могу теперь позволить себе спать рядом с Лилой. Я пытался завязать с виски и наркотой, о которой она даже и не подозревала. Я старался стать лучше: ради Лилы, ради нашего ребенка. После той ночи, когда я неосознанно повредил ей запястье, я не брал в рот ни капли алкоголя, и последние две недели прошли без всяких опасных инцидентов.
Но сегодня все полетело к чертям.
Я был словно бомба, которая вот-вот взорвется, и не понимал, как взять себя в руки, чтобы сдержать свой ярый гнев.
– Что, черт возьми, здесь происходит? – закричал папа. – Джуд! Пусти его!
Я немного ослабил хватку и отпустил Пита, этого мелкого засранца, который сейчас занимался у отца бетонными работами, не забыв сильно толкнуть его напоследок. Затем я резко развернулся и пошагал прочь. Я хотел оказаться сейчас как можно дальше от этого мерзкого типа.
– А ну иди сюда! – крикнул мне вслед папа. – Ты еще ведь не закончил с работой.
Я повернулся прямо к нему лицом, опасаясь, что не выдержу и все-таки врежу Питу по его мерзкой и наглой роже.
– Мне нужно уйти.
– Сейчас всего два часа дня. Ты никуда не уйдешь, пока не объяснишь мне, что за демон сейчас в тебя вселился!
– Почему бы тебе не спросить об этом у Пита?
– Чувак! – Тот поднял руки вверх. – Я всего лишь хотел с тобой поболтать! Да у тебя же крыша поехала!
Я сжал крепко зубы и подышал прямо через нос.
– Поболтать? Да ты вообще хоть знаешь, где находится Афганистан? Сможешь показать его мне на карте?
– Чувак, я не понял, в чем твоя проблема? Ты ж был морским пехотинцем, так? Твоя миссия – убивать. Я всего-то спросил у него, сколько тряпкоголовых он там прикончил, – пояснил он моему отцу. – И в ответ этот припадочный припер меня к холодной стенке.
Я сжал руки в кулаки. Этот придурок еще смеет жаловаться моему отцу! Я хотел засунуть его башку прямо ему в зад. С этим Питом мы вместе давно учились в школе, но никогда не общались; помню, что он всегда был в одной компании с Кайлом Мэттьюсом – и это многое объясняет.
– Моя миссия была не убивать, – сквозь зубы процедил я. – Моя миссия – это защищать таких придурков вроде тебя. И они никакие не тряпкоголовые, они ведь тоже люди. Так что следи за своим гребаным языком.
– Все, хватит, представление на этом окончено, – обратился папа к ребятам из нашей бригады, которые даже работать перестали, заинтересовавшись нашей горячей перепалкой. – Пит, возвращайся к своей работе и держи мнение при себе. Нужно поскорее залить фундамент. А ты, – папа поманил меня к себе двумя пальцами, как своего ручного пса, который обязан ему подчиниться, – пойдешь сейчас со мной.
Я уставился на его быстро удаляющуюся спину. Он ушел, ни на секунду не сомневаясь в том, что я последую за ним. Вместо этого я пошагал к своей машине и залез в нее. Отъезжая, в зеркале заднего вида я увидел своего папу, кричащего, чтобы я вернулся обратно.
Спустя всего двадцать минут я припарковался рядом с известным баром «У дороги».
Я вошел внутрь, сощурившись, привыкая к небольшому полумраку. Заведение встретило меня запахом кислого пива и дымящих сигарет. За барной стойкой висели какие-то разноцветные новогодние гирлянды, а из колонок с треском завывала незнакомая мне кантри-певичка. Я пододвинул к барной стойке деревянный табурет, тем самым увеличив общее число посетителей до четырех, и уставился на свое отражение в зеркале с логотипом «Бадвайзер», висящим прямо за барной стойкой.
– Ну посмотрите-ка, кого сюда к нам занесло. Выглядишь так себе, малыш.
Коллин Мэдиган сняла крышку с бутылки «Бад» и поставила ее прямо передо мной на картонную подставку. Дотянувшись до самой верхней полки, она взяла с нее бутылку виски и две маленькие рюмки, разместила их на барной стойке и наполнила до краев. Женщина подняла вверх свою рюмку:
– За моего мальчика. Царствие ему небесное. И за тебя. Риз ведь тебя очень любил. Лучше друга, чем ты, ему было никогда не найти.
Мы осушили свои рюмки и поставили их на стойку. От виски горло сразу же загорелось. На вкус оно было прямо как серная кислота. Таков был вкус лжи. Мама Риза налила мне еще одну маленькую рюмку: я знаю, она будет и дальше подливать мне еще и еще, пока я совсем не окосею настолько, что меня придется выносить отсюда.
Риз был так сильно похож на свою маму: те же медные волосы, голубые глаза, бледная веснушчатая кожа. Когда Лила отправляла мне свои посылки на службу, она обязательно всегда присылала посылки и Ризу, и в них постоянно лежал солнцезащитный крем. С того самого дня у реки, когда Риз мазал ей спину тем лосьоном, это стало их собственной маленькой шуткой.
Я так сильно хочу рассказать матери Риза, что же на самом деле произошло в тот ужасный день. Хочу признаться ей, что во всем виноват я. Ведь я совсем не тот герой, каким вокруг меня все считают. В официальном рапорте написано, что я тогда был ранен в голову, пытаясь спасти товарища, павшего в бою.
Однажды Риз сказал мне, что пойдет за мной куда угодно. Тогда мы были еще совсем детьми. А потом, несколько лет спустя, он последовал за мной в тренировочный лагерь для морпехов, а позже – и в Пехотную школу Армии США и в Афганистан.