Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 26)

– Тогда уйду я, – процедил он, обходя меня, почти задев плечом, и направился к деревянной двери.

– В одном ты точно ошибаешься,– выдохнула я, когда он уже стоял в проходе между верандой и домом. – Ты действительно знал меня… когда-то. Как и я тебя. Но всё это осталось где-то слишком далеко, ведь этого мальчика больше нет. Того, кому я пробиралась в комнату, когда боялась грозы, кто был всем моим миром… кого я любила сильнее, чем себя, – голос задрожал, но я не дала себе замолчать. – Ты обвиняешь меня в лицемерии, но сам-то понимаешь, во что превратился? Что осталось от того, кем ты был? – я собрала в себе остатки сил, чтобы закончить. – И знаешь, во мне больше нет злости. Даже обиды нет, представляешь? Мне просто… страшно жаль тебя.

Роман стоял спиной ко мне, и я чувствовала, что мои слова задели его глубже, чем он хотел бы показать. В воздухе повисло напряжение, готовое сорваться в ответ, но брат не произнёс ни звука. Казалось, его приковало к месту, и молчание давило сильнее любых слов. Потом он двинулся прочь. Быстро, не обернувшись, не дав ни малейшего шанса на продолжение. Исчез в темноте дома, а дверь захлопнулась, обрубив всё между нами окончательно.

***

Я сидела на мягком ковре перед зеркалом массивного шкафа, утопая в полумраке комнаты. Плотно сдвинутые шторы не пропускали солнечный свет, и лишь одинокий торшер в углу отбрасывал слабое свечение, вырывая из темноты моё отражение. Лицо, размытое слезами, казалось чужим, не тем, к которому я привыкла. Уже больше часа я безуспешно пыталась стереть с него следы уязвимости. Плотная кисть в моих руках всё ещё двигалась по коже, но каждый штрих только сильнее размазывал то, что я хотела спрятать. На поверхности зеркала остались мутные отпечатки пальцев, тонкие разводы, будто следы отчаянной попытки удержать контроль, который ускользал с каждым вздохом.

Колено саднило тупой, ноющей болью. Вернувшись в комнату, я наспех протёрла его влажным диском, не удосужившись даже заглянуть в аптечку. В этом огромном особняке она была такой же далёкой, как и ощущение покоя. Повреждение выглядело незначительным, просто ободранная кожа, но краснота расползалась шире, чем я ожидала. Всё это, впрочем, не имело значения. Физическая боль оставалась чем-то мимолётным, даже немного утешительным в своей краткости, но настоящая боль скрывалась глубже, в горле, в груди, где-то между дыханием и сердцем.

Я думала, что уже выплакалась, что внутри больше не осталось ни капли, но стоило задержать взгляд на собственных глазах в зеркале, как что-то снова болезненно дрогнуло. Волна подступила незаметно, и в следующий миг я вновь почувствовала, как ресницы становятся влажными.

Воспоминания нахлынули внезапно. Они всплывали одно за другим, точь-в-точь как кадры, запущенные проектором. Чуть размытые, подрагивающие, но от этого не менее болезненные. Вот мы с Ромой бежим босиком по мокрой от дождя траве, смеёмся так искренне, зная, что ничего плохого никогда не случится. Вот прячемся под одним одеялом, когда за окном гремит ливень, и он, ещё совсем ребёнок, с дрожащими губами и серьёзным видом, шепчет, что всегда будет рядом. Я помню, как тогда верила каждому слову брата, была уверена, что между нами не может быть расстояния. Что у нас есть нечто особенное, чего не отнять.

Я действительно верила в него. И в нас тоже, ведь мой брат был мне дорог.

А теперь всё это было далёкой сказкой. Слишком красивой, чтобы быть правдой. Её разметал по частям его равнодушный взгляд, обнажённый до жестокости, слова Ромы, произнесённые так отстранённо, будто между нами никогда не было ничего близкого. Он больше не видел во мне сестру, не чувствовал, не помнил. Я превратилась для него в чужую, ненужную… И именно это рвало сильнее всего.

– Как же глупо, – прошептала я себе под нос, смахивая дрожащими пальцами слёзы.

Я проклинала себя за слабость. За то, что снова позволила чувствам взять верх. Но успокоиться не получалось. Капли стекали по щекам, вычерпывали из меня остатки сил, оставляя влажные, солёные следы, которые я безуспешно стирала, всё время размазывая тушь и пудру по коже. С каждым выдохом грудь стягивало всё сильнее, а рыдания вымывали воздух и почву под ногами, унося меня вместе с ними.

Сидя перед зеркалом, я всматривалась в отражение, стараясь понять, кто это. Красное лицо, опухшее от слёз, с потёками под глазами, дрожащими губами и пустым взглядом. Моё, и вместе с тем незнакомое.

На пуфике рядом лежала открытая косметичка, и я в который раз наугад вытащила баночку с тональным кремом. Зеркало насмехалось, отражая, как я, склонившись, слой за слоем втираю в кожу, отчаянно пытаясь замаскировать «трещины». Я накладывала и накладывала: пудру, консилер, корректор, снова пудру, но лицо становилось только хуже. Всё сползало, скатывалось в уголках глаз, липло к влажным щекам, ложилось неровными пятнами. Я пыталась стереть этот кошмарный слой, но в процессе снова расплакалась. Нестерпимая усталость волнами прокатывалась по телу. Руки дрожали. Новые слёзы мгновенно растворяли очередной слой макияжа, превращая лицо в грязную, блестящую мешанину, в которой не осталось ни красоты, ни порядка, ни того, кем я была.

Именно тогда до меня дошло, насколько произошедшее ранило меня. Макияж можно было поправить. Но то, что случилось со мной за эту ночь, уже нет. В какой-то момент я просто опустила руки и положила их на ноги, позволяя себе сидеть так, словно время остановилось. Я слышала только звук собственного дыхания, прерывистого и глубокого. Не двигаясь и не думая ни о чём, я просидела так ещё около получаса.

– Если ему всё равно… почему мне нет? – прошептала я, но ответом было лишь молчание.

Воспоминания об брате больше не просто тревожили, они жгли изнутри, оставляя за собой тугую, физическую боль. Его грубость, обвинения, холодный взгляд, каждое слово, произнесённое с горечью и упрёком, оставило невидимый след в душе. Но сильнее всего задело даже не это. Больнее было понимать, что в этих воспоминаниях я оставалась одна. Рома давно отвернулся, вычеркнул меня из своей жизни, а я всё ещё цеплялась за прошлое, как за единственную спасительную нить. Пыталась удержать то, что давно распалось, как вода, утекающая сквозь пальцы, не оставляя ничего, кроме пустоты.

«Хватит», – сказала я себе, закрывая глаза.

Я не знала, откуда возьму силы, но понимала одно: я не позволю ему разрушить меня окончательно. Даже если для этого мне придётся забыть о прошлом, вычеркнуть Рому, так же, как он вычеркнул меня.

Спустя час, перед зеркалом своей комнате, я наблюдая за отражением, которое постепенно превращалось в ту Ирину, которую привыкли видеть окружающие. Ледяной душ окончательно прогнал остатки ночной бессонницы и слёз. Идеально выпрямленные волосы подчёркивали мой всегда сдержанный образ. Плотный макияж, который идеально лёг с третьего раза, скрывал уставшее лицо, точно маска, которой я пользовалась годами, чтобы прятать от мира свои истинные эмоции. Это было что-то вроде ритуала, превращение в «идеальную» версию себя.

На мне тёмно-синие приталенные джинсы и оверсайз-свитер глубокого чёрного цвета, мягкая вязка которого создаёт иллюзию уюта. Мои любимые ботинки на высоком каблуке завершали образ, изящные, но практичные, они позволяли чувствовать себя уверенно. Взяв пальто, аккуратно сложенное на стуле, и накинув сумку на плечо, я вышла из комнаты с твёрдым намерением оставить всё это позади.

На часах было половина десятого, время, когда дом обычно уже оживал: где-то хлопали двери, по коридорам раздавались шаги, слышались голоса. Но сейчас всё было иначе. Неестественно спокойно, настораживающе тихо. Время застыло, сбившись с привычного ритма. На миг мне даже показалось, что стрелки часов идут неправильно, запаздывая за реальностью. Я спустилась по лестнице, ступая осторожно, стараясь не нарушать это странное утреннее безмолвие. Ни звука, ни движения, только я, словно пробуждённая раньше других, тянула за собой тень тревожной ночи.

В королевской гостиной, которую в семье все по привычке называли столовой, меня уже ждали дедушка и тетя Ада. Они сидели за длинным дубовым столом, каждая деталь которого подчёркивала утреннюю торжественность. В центре возвышались серебряные подносы с крышками, расставленные между фарфоровыми тарелками с тонкой золотой каёмкой. Повсюду стояли аккуратно разложенные блюда для завтрака: яичница с зеленью и ломтиками авокадо, тарелка с тонко нарезанной красной рыбой, румяные сырники, щедро политые ягодным сиропом, и ещё тёплая выпечка в изобилии, круассаны, вафли, тосты с растаявшим сливочным маслом. На дальнем краю стола виднелся графин с апельсиновым соком, покрытый мелкими каплями конденсата. Но сильнее всего ощущался аромат кофе, густой и терпкий, наполнявший собой весь воздух и затмевавший даже запах свежеиспечённого теста.

Дедушка повернул голову, и его тёмно-серые глаза сразу же оживились при виде меня.

– Моя красивая девочка! – воскликнул он с лёгкой улыбкой. – Проходи, присаживайся, мы как раз…

Он не договорил, его взгляд скользнул вниз, к пальто, которое я всё ещё сжимала в руках. Брови дедушки едва заметно приподнялись, в глазах мелькнуло недоумение. Тётя тоже подняла на меня глаза. Линия её губ тут же стала строже, и выражение лица поменялось из тёплого на встревоженное.