Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 24)

– Всё хорошо?

Пальцы отца легонько коснулись моего локтя. Я подняла голову и встретилась с его изумрудными глазами. Они смотрели так внимательно, что в этот момент мне вдруг пришла в голову странная мысль: если бы у него были такие же тёмно-серые глаза, как у дедушки, как сильно отец бы напоминал его? Я задумалась, перебирая в памяти детали. Дедушкины глаза были точно омуты, в которых легко утонуть, такие загадочные и притягательные. Но у отца они изумрудные, мягкие, тёплые, как вечерний лес. Любопытно, что дядя Руслан унаследовал голубые, как у покойной бабушки.

– Конечно, – прошептала я.

Его стейк был почти съеден, что не могло меня не радовать. Хотя бы кто-то за этим столом насладился едой.

– Ты почти ничего не поела, – отец, словно прочитав мои мысли, бросил взгляд на тарелку, где остывала порция равиоли, так и не дождавшаяся внимания.

– Мы с Ником объелись пиццей, – призналась я, пытаясь говорить весело, будто это вовсе не повод для смущения.

– Целых две коробки ушли в обед.

– Только не говори, что это снова был твой экзотический ужас с ананасами, – с укором произнёс отец.

Я тихо рассмеялась, не удержавшись, и Лена посмотрела на меня с такой резкостью, будто ударила взглядом. Молча, точно пощёчиной.

– Как трогательно это выглядит, – медленно произнесла она, и холодная, нарисованная, улыбка дрогнула на губах. Плавно заправив за ухо прядь карамельных волос, Николь чуть склонила голову вбок. – Отец и дочь… такие счастливые. Ирина, может, ты и нас порадуешь? Поделишься чем-нибудь, раз уж такой тёплый вечер выдался?

В этот момент все глаза за столом обратились ко мне. Я почувствовала, как напряжение в комнате становится почти невыносимым.

– Да ничего особенного, – отмахнулась я с лёгкой улыбкой. – Просто обсуждали вкусовые предпочтения.

– И что же тебя так рассмешило?

Моя рука напряглась на стакане клубничного лимонада.

– Ананасы, – ответила я, стараясь не смотреть на Елену.

– Ох, у Данила ужасная аллергия на ананасы, – подметила она с нарочитой заботой, поглаживая сына по плечу. – А вот у Дениса аллергия на цитрусы, хотя ему так нравятся мандарины.

– Больше, чем гранаты? – пробормотала я, сама не осознавая, как слова сорвались с губ.

– Прости, что ты сказала? – резко спросила Лена, поднимая брови. – Я не расслышала.

– Ничего, – тихо бросила я, пытаясь скрыть смущение. – Просто вспомнила одного знакомого, который жутко обожал гранаты, несмотря на аллергию.

– Я бы никогда не позволила своему ребёнку так рисковать, – без интереса ответила она, убирая пряди с лица Дениса, которые вот-вот уткнутся прямо в картофель.

– Конечно… – сказала я и тут же замолчала, борясь с комом в горле.

Пальцы судорожно сжались на вилке, я попробовала перевести дыхание и всё-таки подняла глаза. Рома уже смотрел. Его взгляд был тяжёлым, злым и неподвижным. Он держал меня на прицеле. Я встретилась с ним лишь на секунду и сразу отвернулась. Сболтнула лишнего. Я знала это ещё до того, как договорила, но теперь было поздно.

– Ты ведь хорошая мать, – всё же добавила я едва слышно.

***

Я проснулась среди ночи в холодном поту. Грудь вздымалась, сердце бешено колотилось, а влажные волосы прилипли ко лбу. Это был сон…

Во сне мы с Ником снова возвращались с кладбища по темной лесной дороге. Свет фар выхватывал из темноты редкие силуэты деревьев, их голые ветви тянулись к нам, как руки мертвецов. Я ощущала тревогу, словно что-то следовало за нами, невидимое, но неотвратимое. Ник держал руль крепче обычного, его лицо было напряжено.

Из-за поворота внезапно вынырнула черная машина. Она перегородила дорогу, вынуждая нас остановиться. На мгновение наступила абсолютная тишина, а затем из темноты появились двое. Мужчины в длинных плащах и шляпах, их лица скрывала тень, но от их присутствия в воздухе стало холоднее. Тот, что ниже, подошел к водительской двери и жестом приказал Нику выйти.

– Не выходи! – прошептала я, вцепившись в его руку. Но он уже тянулся к дверной ручке.

– Всё будет хорошо, веснушка. Просто сиди тихо, – его голос дрожал, но он пытался звучать уверенно.

Когда Ник открыл дверь, мужчина в плаще с силой вытащил его наружу. Я зажмурилась, но звук был громче любых образов. Удар. Затем ещё один. И ещё.

– Ник… нет! Пожалуйста, оставьте его!

Я пыталась открыть свою дверь, но другой мужчина уже стоял с моей стороны.

– Сиди! – приказал. Голос казался нечеловеческим, хрипел из глубин самой тьмы.

Но я не послушала. Резко открыв дверь, я выбралась наружу, крича и умоляя их остановиться. В ту же секунду сильная рука ухватила меня за волосы.

– Не дергайся, – прошипел высокий

мужчина, наклонив мою голову так, что я смотрела прямо на асфальт. Ледяной ветер жалил кожу, а мои крики тонули в ночной тишине трассы.

– Умоляю, пожалуйста… Он же ничего вам не сделал…

Я судорожно вцепилась в пальцы мужчины, пытаясь вырваться, нащупать хоть какую-то опору, но в ответ была только тишина. И вдруг раздался выстрел. Звук эхом разорвал ночь, как вспышка грома, и всё вокруг застыло. Я медленно подняла голову. Николай уже падал, внезапно лишённый веса. Его тело сложилось, как что-то очень живое, ставшее в миг мёртвым, и я не сразу поняла, что он больше не встанет.

– Нет, нет, нет… Ник! – я сорвалась на крик, попыталась рвануться вперёд, но мужская рука, всё ещё державшая мои волосы, дёрнула сильнее, заставив замереть.

А затем всё стало терять очертания, уходя во тьму.

Ночной кошмар казался таким реальным, что страх пронизывал меня до костей. Я села на кровати, быстро прижав руку к губам, чтобы сдержать крик. Комната была тихой, но страх всё ещё был слишком живым, почти осязаемым. Моё сердце стучало так быстро, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Это был сон… Но почему он казался таким настоящим?

Закрыв лицо руками, я старалась совладать с дыханием. Воспоминание о холоде асфальта всё ещё жило под кожей, пульсировало в нервах. Я знала, откуда это. Эти образы, они не отпускали. Я мысленно вернулась в тот день: мы с Ником, стиснув зубы, едва вырываемся из западни. Визг шин, удары сердца, выстрелы, крик металла и отчаяния, всё сливалось в один бесконечный, оглушающий хор. И всё же внутри звучал один вопрос, всё острее и навязчивее: а что, если бы тогда мы не успели? Если бы не выбрались? Он застрял во мне, как заноза, и я не могла вытянуть его ни сном, ни молчанием, ни попытками забыть. Прошла уже неделя с тех пор, как я вернулась из Санкт- Петербурга в Москву. Всё это время мы молчали, Ник, отец и я вместе с ними. Но теперь… больше так нельзя.

Часы показывали три утра. Сон ушёл, растворился без следа, оставив после себя только настороженность и нарастающее беспокойство. В горле пересохло. Я поднялась с кровати, накинула длинный кардиган и, ступая на цыпочках, осторожно вышла из комнаты. В доме было безмолвно. Стараясь не потревожить никого, я спустилась вниз. Просторный холл встретил меня полумраком, где слабый свет тонул в тенях высоких потолков, узорчатых арок и мягких линий. Под ногами густые ковры с восточными мотивами заглушали шаги, превращая их в беззвучные прикосновения. Но вдруг что-то привлекло внимание. Я остановилась. Взгляд сам скользнул к панорамным окнам в гостиной. Там, на фоне глубокой зимней ночи, звёздной и безмолвной, вырисовывался силуэт.

В груди что-то на миг остановилось. Я застыла, чувствуя, как оцепенение охватывает всё тело, сжимая изнутри. По коже пробежали мурашки. Образ казался неясным, призрачным. Я застыла, всматриваясь, давая глазам привыкнуть к ночи. Только спустя несколько секунд, когда ветер растрепал пряди волнистых волос и он слегка повернул голову, я поняла. Это был не кто-то чужой. Это был Рома. Он стоял на каменной веранде, слегка наклонившись вперёд.

– Это не твоё дело, Ир, – прошептала я под нос, пытаясь взять себя в руки.

Но почему он стоял там в такое время?

Разум разрывался между желанием подойти и страхом вновь натолкнуться на ту непроходимую стену, которую он незаметно, но неумолимо выстроил между нами. Я глубоко вздохнула и, стараясь не поддаться искушению, решительно направилась в кухню. Там всё оставалось таким, каким я помнила это с детства: массивный мраморный стол, на котором когда-то всегда стояли вазы с фруктами, шкафы из тёмного дерева, отполированные до блеска заботливыми руками домработниц, и ящик на верхней полке у холодильника, в котором мы с Ромой когда-то прятали от взрослых сладости, украденные у дедушки.

Я вспомнила одну из таких ночей, когда мне было десять, ему девять. Мы пробрались в тёмную кухню, стараясь не издавать ни звука, и я держала в руках фонарик, пока Рома карабкался на стул, чтобы дотянуться до заветной банки с мармеладом. Потом мы долго сидели под его кроватью, деля между собой липкие, ароматные кусочки и давясь от сдерживаемого смеха, пока дедушка, конечно же, не нашел нас и не устроил целую лекцию о воспитании. Эти моменты остались в памяти какими-то особенно яркими, светящимися изнутри, наполненными детской беспечностью и тем странным ощущением счастья, которое теперь было невозможно даже представить.

Я наполнила стакан ледяной водой и выпила залпом, чувствуя, как стужа разливается внутри, возвращая ощущение реальности. Затем налила ещё один и, не раздумывая, сделала то же самое. Прохлада помогла немного прийти в себя, вытесняя остатки сна из крови. Несколько минут я просто стояла, оперевшись ладонями о мраморную стойку, стараясь вытолкнуть из сознания образы ночного кошмара, но они, несмотря на усилия, не уходили. Мысли оставались рядом, как слабый, но неотступный гул, и тревога всё никак не отступала.