Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 23)
– Как зовут твоего друга, Вит? – произнёс я почти шепотом, переводя тему, словно мы обсуждали что-то безобидное. Я не мог удержаться от мягкого, почти насмешливого тона, который сводил таких, как он, с ума. – Мы ведь даже не успели познакомиться. Всё так быстро произошло, правда?
Он с трудом поднял на меня взгляд. В его глазах было всё: страх, боль, беспомощность, весь жалкий набор, который человек демонстрирует перед смертью или, что хуже, перед неизвестностью.
– Не трогай его… прошу… – голос братца дрожал. – Он… ничего не знает. Он… не при чём. Отпусти его, Виктор…
Я силой сжал его затылок, склонив голову на бок, будто рассматривал что-то любопытное.
– Согласен, парень явно не везунчик, – проговорил я, задумчиво посмотрев на брюнета. – Оказаться в не то время и не в том месте, это, конечно, беда. Жаль, но факт остаётся фактом. Он здесь, Виталик, и понимаешь, что это значит?
Я приблизил лицо к его уху, ощущая, как дыхание брата становится всё более поверхностным.
– Это значит, что его ждёт та же участь, что и тебя, – уверенно прошептал я.
Резко повернувшись к брюнету, с тяжелой пощечиной, я ударил мужчину по лицу, сметая повязку с его глаз. Вспышка боли тут же привела его в сознание, заставляя приоткрыть глаза. Стул, к которому был привязан брюнет, заскрипел от тяжелых движений. Он рванулся вперёд, затем назад, пытаясь вырваться из оков. Глухие, отчаянные стоны заглушались скотчем, и его глаза бегали от меня к Виталику в панике.
– Так как его зовут, а? – Я перехватил его за волосы, сжал крепко, без колебаний. Слёзы катились по щекам Рыбакова, тонкими струйками впитываясь в кровь, что уже запятнала лицо, словно разбавляя одну боль другой. – Ты ведь думаешь, что я не сделаю это, да? Веришь, что я не зайду так далеко? Что просто напугаю тебя…
Какое-то время я смотрел прямо в его янтарные глаза, выцветшие, тревожные, с дёргающимся зрачком. А потом, не меняя выражения лица, рванул вперёд и со всего замаха вогнал кулак в живот брюнета, чуть выше пояса, туда, где боль сжимает нутро, как капкан. Его тело резко сложилось, как у куклы с перебитым шарниром, и он захрипел, судорожно ловя воздух. В тот же миг сигарета, зажатая у меня между губ, вывалилась на пол.
Виталик завопил, и его крик, сперва глухой, затем отчётливо рваный, вспорол тишину подвала.
– Перестань… Пожалуйста, Вик! – Он начал задыхаться. – Он… он не при чём… Хватит!
– Понимаю, Виталик. Я прекрасно всё понимаю, мой дорогой братец. Но, видишь ли, нам троим ещё торчать здесь до хрена долго, а ты даже нас не познакомишь. Это некрасиво. Так… не по-родственному с твоей стороны, – я чуть склонил голову, глядя, как брюнет трясётся.
Он снова заплакал. А его друг, жалкий дрожащий кусок дерьма, дёрнулся так резко, что стул под ним жалобно заскрипел. Теперь они оба захлюпали носами, как дети, которых одновременно лишили утешения. Их взгляды встретились, и в этом молчаливом обмене я увидел что-то… общее.
Медленно отойдя назад, я сел на деревянные ступеньки, подальше от их жалобных стонов, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. В воздухе стоял кислый запах пота и страха, наполняя стены подвала. Достав последнюю сигарету из пачки, я поджёг её с почти ритуальной неспешностью. Вкус горького табака обжигал лёгкие, но это было лучше, чем слушать их нескончаемые всхлипы.
– Заткнитесь уже нахер, – буркнул я себе под нос и снова затянулся, ощущая, как едкий дым обжигает горло и тяжело оседает внутри.
Но их рыдания продолжались, захлёбываясь, ломаясь на рваных звуках. Я смотрел на завитки дыма, поднимающиеся к потолку, и вдруг в голову пришла мысль. Она была столь проста и очевидна, что я чуть не рассмеялся от собственного промаха.
– Это только начало.
Глава 6
Гостиная особняка Кравченко всегда казалась мне не просто помещением, а отдельным произведением искусства.
Просторная, с высокими потолками, украшенными массивными деревянными балками, она была пропитана духом тосканского стиля. Стены песочных тонов с барельефами в виде виноградных лоз придавали комнате атмосферу лёгкости, а золотистый свет от массивных кованых люстр делал пространство ещё более тёплым.
В центре комнаты раскинулся огромный обеденный стол из массивного ореха, с идеально отполированной поверхностью, настолько гладкой, что на ней отражались свечи в бронзовых подсвечниках. На белоснежной скатерти лежали серебряные столовые приборы, искусно сложенные льняные салфетки и хрустальные бокалы, которые звенели, если слегка задеть их рукой.
Запах еды, смешанный с тонкими нотами древесного дыма из камина, витал в воздухе. Ужин был королевским: жареный фазан, нежное филе сибаса под сладким соусом, домашние равиоли с трюфельным маслом, картофельные дольки запечённые с сыром, и свежие салаты с баклажаном и бальзамическим уксусом. На отдельной тарелке стояли сырные и овощные закуски.
Дедушка занимал место во главе стола. Его глубокие тёмно-серые глаза окидывали каждого вокруг, словно он мог видеть, что творится у нас в голове. Справа от него дядя Антон, родной брат бабушки. Он тихо поддерживал разговор с дедушкой, обсуждая что-то нейтральное. Их разговор звучал так спокойно, словно не касался ничего важного. Но это было лишь иллюзией. Семейные дела, особенно те, что связаны с грязным бизнесом, за ужином никогда не обсуждались. Эти разговоры велись за закрытыми дверями в кабинете дедушки. За столом же царила искусственная тишина, пропитанная непроизнесёнными словами и болью, которую каждый носил в себе.
На противоположном конце стола сидел Роман. Он был молчалив и погружён в себя. Его взгляд блуждал где-то вдали, а плечи казались немного сутулыми, как под тяжестью невидимого груза.
Рядом с ним сидел Денис, ковыряя ложкой шоколадный кекс, который одна из домработниц поставила перед ним вместо нормального ужина. Он молчал, не из упрямства или вредности, а скорее потому, что шумный мир вне его мыслей был ему не особенно интересен. Его отстранённость не выглядела болезненной: наоборот, Денис казался спокойным и собранным, будто сам выбирал держаться чуть в стороне.
Для своих десяти лет он был удивительно проницательным ребёнком, с ясным, почти взрослым взглядом. И, пожалуй, немного ушлым в тихой, наблюдательной манере. Шахматы были его страстью, мальчик мог часами просчитывать ходы, выстраивать стратегии и неожиданно выигрывать у тех, кто вдвое старше. Но всё это: отстранённость, молчаливость, взрослая сосредоточенность исчезало, как только рядом оказывался Данил. Они с братом были двойняшками и не просто детьми, родившимися в один день, а чем-то вроде единого организма. Только с ним он становился живым, эмоциональным и разговорчивым. Данил был его проводником в этот шумный, часто раздражающий Дениса мир. Остальные были просто фоном.
Каждый из сидящих был погружён в свои мысли, и лишь приглушённый голос Дениса иногда разрывал это молчание. Он же, вопреки этой депрессивной атмосфере, выглядел полной энергии. Его большие карие глаза сияли, когда мальчик оживлённо рассказывал дедушке, как они с братом играли в прятки с Андре, одним из близких телохранителей отца.
Елена, мать Романа и двойняшек, сидела неподалёку, сразу после Дениса. Она опустошала уже третий бокал вина, не произнеся почти ни слова за весь ужин. Тонкие пальцы нервно крутили ножку бокала, а взгляд был направлен куда-то в пустоту. Дядя Дима был для неё целым миром, и теперь, когда его не стало, она оставалась наедине с тоской, которую, похоже, могла заполнить только алкоголем. Ник говорил, что она часто пила в последнее время. Никто за столом не осуждал женщину, но молчание вокруг неё становилось опаснее с каждым глотком.
– А он нас всё равно нашёл! – с оживлением продолжал Данил, размахивая руками. – Даже когда мы спрятались за старым шкафом в библиотеке!
– Андре вас всегда найдёт, дорогой, – с лёгкой улыбкой ответил дедушка.
– Это не честно, он играет слишком хорошо, – обиженно протянул Данил. – Конечно, он же взрослый! – Мальчик пожал плечами. – Так не очень интересно, вот когда папа…
– Данил! – строго сказала Лена, обрывая сына. – Ешь, малыш, – теперь голос женщины стал мягче.
Я снова бросила взгляд на Романа. Перед ним стояла тарелка, в которой скучали кусочки зелёного салата, немного риса и филе рыбы. Столовые приборы лежали ровно по бокам, абсолютно не тронутые. Лишь гранатовый сок в высоком стакане постепенно исчезал, он делал короткие, осторожные глотки любимого напитка.
Это вызвало в памяти беззаботную, хоть и немного грустную волну воспоминаний. Сколько раз в детстве Рома выпивал этот сок, зная, что после него обязательно появятся мелкие розовые пятнышки на шее. Это никогда не останавливало брата, он слишком сильно любил этот терпкий вкус. Но потом… Я помнила, как он приходил ко мне, жалуясь на зуд, и с детским упрямством расчесывал пятнышки до покраснений, а иногда и до маленьких царапин. Тогда я всегда сдувала с него эту боль, дула на шею, пока он не начинал улыбаться и снова чувствовал себя в безопасности. «Ты волшебница», говорил Рома, и я смеялась, зная, что это всего лишь дыхание и нужные слова, которые могли прогнать его тревогу.
Теперь Роман уже не приходил за утешением. Он вырос не по годам, и эта внутренняя отстранённость, как крепкий щит, отдаляла его даже от близких. Но я заметила, как пальцы брата едва заметно сжали край стакана, и в этом движении было что-то такое знакомое, болезненно близкое. Я поймала себя на том, что улыбаюсь, хотя это была улыбка с привкусом уныния. Те моменты из детства были такими простыми и светлыми, а сейчас между ними словно выросла стена. Я хотела сказать ему что-то, что могло бы пробить эту преграду, но прошло слишком много лет. Вместо этого я просто смотрела, как он делает ещё один маленький глоток гранатового сока, уходя ещё дальше в свои мысли.