Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 22)

– Ал… – начал я, всё ещё пытаясь вернуться к себе, но он лишь махнул рукой.

– Сколько можно тянуть, Виктор? Сначала твои рассказы, теперь это… – Он кивнул в сторону Виталика, который лежал застывший, словно кролик перед удавом. – Ты хочешь его разговорить или довести до сердечного приступа?

– Я почти закончил, – бросил я, подходя к дркгк. – Для чего кейс?

– Помощь. Твоя нерешительность тянет слишком много времени. – Он поставил кейс на старый запылённый столик в углу, щёлкнул замками, и крышка мягко откинулась. Внутри ровными рядами лежали металлические инструменты: холодные, блестящие, пугающе безупречные. – Думаю, пора перестать играть в эти долбаные игры. Сворачивай этот цирк нахер.

Я ощутил, как в подвале стало тяжело дышать, пространство замерло в ожидании. Алик был другим. Если он принимался за дело, то всегда доводил его до конца: быстро, хладнокровно, без единого намёка на сомнение. Я был далеко не из мягких, и уж точно не тем, кто отворачивается, когда начинается настоящее. За эти годы я делал то, от чего другие опускали глаза и молчали, лишь бы не столкнуться с реальностью. В большинстве случаев я не испытывал ни жалости, ни угрызений совести, ни сожалений. Всё было просто: задача, решение, результат. Никогда не было места эмоциям, они только мешают.

Но сейчас всё иначе. Виталик, это не просто очередной человек, оказавшийся не в то время и не в том месте. Он часть той самой истории, которая когда-то вытравила из меня всё детское, вытравила веру, семью, безопасность. Его лицо напоминает мне о том, чего уже не вернуть, и о том, за что я по-прежнему должен расплатиться. Мне не всё равно. И именно в этом, чёрт возьми, вся проблема. Это мешает сохранять голову холодной, ломает привычный алгоритм. Я злюсь на себя за эти сомнения, за медлительность, за попытки что-то объяснить тому, кто даже не осознаёт, где оказался. Но сдержаться не получается.

– Ты уверен? – спросил я, хотя сам понимал, что это был глупый вопрос.

– Уверен в чём? В том, что это сработает? – Он повернулся ко мне, лицо Захарова освещалось приглушённым светом лампы, отбрасывая глубокие тени. – Конечно. Но что на счёт тебя? Ты сам не знаешь, чего хочешь, Вик.

– Отвали, – прошипел я, чувствуя, как гнев снова начинает подниматься. – Можешь забрать обратно, он мне не понадобиться.

– Ты хотел мести? – Алик вскинул руки. – Вот она. Но ты тянешь время, друг… Признайся, ты просто хочешь, чтобы он чувствовал ту же боль. Как ты тогда. Разве не это тобой движет?

– Заткнись, – слова прозвучали тише, чем я ожидал.

Я обернулся к Виталику. Он дрожал, как осиновый лист, и хоть лицо его стало болезненно бледным, пятна крови на коже теперь казались ещё ярче, словно кто-то нарочно размазал краску по фарфору.

– Виктор… – Алик положил руку мне на плечо. – Ты здесь из-за прошлого. Я из-за будущего. Мы уже перешли черту, так чего ты ждёшь?

Я закрыл глаза, на мгновение позволив себе ощутить вес его слов. Ал был прав. Но он не мог понять меня в полной мере. Мы давно перешли ту границу, за которой всё теряет смысл. Вопрос теперь был только в одном: готов ли я на следующий шаг? Я глубоко вздохнул и открыл глаза, снова посмотрев на брата. Он смотрел на меня, и в его взгляде я увидел не только страх, но и что-то ещё… Мольбу.

– Ты всегда, блядь, такой нетерпеливый, – покачал я головой, опираясь об перила лестницы. – Может, стоит дать ему немного подумать? Пусть сам расскажет, что знает.

– Правда веришь, что он сам начнёт говорить? – Алик усмехнулся. – Вик, я тебя знаю, ты любишь затягивать и играться. Но иногда всё проще. Вот, например, этот парень… – Он кивнул на Рыбакова. – Ему нужен стимул.

Я нахмурился, чувствуя, как что-то внутри напрягается. Для Алика это был очередной шаг к цели, а для меня… Для меня это было нечто намного большее.

– Ты прав, – тихо сказал я. – Но пока что пусть полежит, дам ему ещё немного собраться с мыслями.

– Как скажешь, – Друг вяло пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то недовольное.

Он повернулся к стеллажу в углу, рядом с которым стояли канистры с бензином, и провёл пальцем по запылённой поверхности.

– Ты всегда любил играть с огнём.

Его слова застряли у меня в голове, как предупреждение. Но я промолчал, наблюдая, как он снова берёт кейс, протягивая его мне, а затем направляется к лестнице.

– Ладно, зови, когда он начнет петь.

– Обязательно, – ответил я, наблюдая, как Ал поднимается наверх.

Когда дверь за ним захлопнулась, я снова повернулся к Виталику. Теперь он выглядел ещё более напуганным, чем раньше.

– Ну что, братец, – сказал я, опускаясь перед ним на корточки. – У нас с тобой ещё много времени. И я уверен, ты не захочешь, чтобы Алик спустился сюда снова. Он… немного менее терпелив, чем я.

Он ничего не ответил. Его взгляд метался по комнате, словно он искал путь к бегству.

– Ты можешь сказать мне правду сейчас, – продолжил я, мой голос стал мягче, почти успокаивающим. – Или мы пойдём другим путём. – Я указал на кейс. – Выбор за тобой.

Виталий закрыл глаза и с усилием выдохнул. Через несколько секунд он произнёс:

– Я не знаю… что ты хочешь… услышать…

– Ты знаешь, – тихо протянул я, мягко погладив Вита по голове. – Расскажи мне всё, что твой ублюдок отец скрывал.

Холодный бетон под моими ногами казался живым, словно впитывал в себя весь этот страх, всю боль и ненависть, что пропитывала комнату.

Я был уверен, что кто-то из Кравченко приложил руку к тому, чтобы мать выдворили из Москвы, оставив её без гроша и без права вернуться. Но почему мой собственный отец ничего не сделал, чтобы остановить его? Почему не вмешался? Что скрывалось за этими событиями, кто заставил отца исчезнуть из нашей жизни? И что вообще семье Кравченко было нужно от женщины, у которой ничего не было?

Воспоминания резали мозг, как ржавый нож. Один эпизод особенно въелся в память.

Это случилось в один из тех вечеров, когда Гордей вернулся домой пьяный в стельку. Его шатало, ноги не держали, и он рухнул прямо на пороге, как срезанное дерево. Мать тут же бросилась к нему, пытаясь помочь подняться.

– Мама, я помогу! – Я, которому тогда было одиннадцать, подбежал, готовый поддержать мать.

– Нет,родной, не надо. Иди в комнату, малыш, – её голос был мягким, но настойчивым, как стена, через которую не прорваться.

– Убери свои руки! – Гордей закричал неожиданно громко, срываясь на рык, который эхом разлетелся по крохотному дому. – Не трогай меня, слышишь?

Он попытался подняться, но вместо этого сделал пару шатких шагов и снова рухнул на пол. Его смех… жуткий, пьяный, безумный, разорвал тишину. Смех ублюдка сочился ядом, заполняя пространство. Я застыл. Казалось, что стены, время, даже воздух, всё остановилось. Гордей пробормотал что-то, но я расслышал лишь обрывки.

– … ублюдок… думаешь, нужна ему? Конченная шлюха… если бы не я… мерзкие Краченко… В долгу у меня…

Мать резко развернулась, схватив меня за плечи. Её лицо было белее мела, губы сжаты в тонкую линию.

– В комнату ,Виктор. Немедленно!

Она с шумом закрыла за мной дверь, оставив одного в темноте. Но даже через толстые стены я слышал, как Гордей продолжал смеяться, как ломал её голос своими криками. И где-то там, за этими звуками, в тишине, таилась правда, которую мать так отчаянно пыталась скрыть.

Это был первый и последний раз, когда я услышал фамилию Кравченко. Но этого оказалось достаточно, чтобы понять: человек по имени Борис Кравченко был причастен ко всем бедам и мучениям, преследовавшим мою мать до самого её последнего дня.

Сейчас, глядя на связанного перед собой Виталика, я чувствовал, как всплывает эта горечь.

– Так значит, ты ничего мне не скажешь, да? – мой голос был тихим, но напористым, будто удавка, медленно затягивающаяся вокруг шеи братца.

– Брат, я… – начал Виталик, голос его дрожал, как лист на ветру. – Я…

– Да или нет?! – я не выдержал, крик вырвался из меня, резкий и болезненный.

Горло сдавило от ярости. Виталик начал всхлипывать, словно напуганный ребёнок, которого загнали в угол. Я с силой усадил его обмякшее тело на стул.

– Мне… мне нечего… тебе сказать, – прошептал он, захлёбываясь слезами.

– Нечего? Или ты просто боишься? – Я шагнул ближе, глядя, как он сжимается от страха. – Ты знаешь, что это значит, правда? Тишина для меня хуже лжи…

Наклонившись, я вцепился в его плечо, и через стиснутые пальцы почувствовал, как дрожь прорывается сквозь кожу.

– Ну же… Не заставляй меня делать это трудным. Скажи мне, что ты знаешь.

Я шлёпнул его по лицу. Он мотнул головой, как загнанное животное, скулящее от страха.

– Ничего… не… знаю, – прошептал Рыбаков.

– Знаешь, – выдохнул я, выпрямившись и закуривая новую сигарету. – Когда я был ребёнком, я усвоил одну простую истину: тебе известно, какое самое слабое место у человека, Виталик? Это не тело и даже не разум – это вера.

Он поднял на меня взгляд, полный слёз и беспомощного отчаяния. Его глаза, когда-то по-настоящему красивые, теперь напоминали осколки разбитого стекла, тусклые, ранящие одним только выражением. Сжав сигарету между губ, я вновь наклонился к нему, и сразу ощутил, как плечо всё ещё подрагивало, передавая мне каждую судорогу его страха. Эта дрожь отзывалась в моём теле, но не достигала глубины. Внутри всё оставалось пусто. Только давящее напряжение, натянутое, как струна, и решимость, от которой уже не было пути назад.