Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 20)

– Ты помогла десяткам людей. Один случай ничего не меняет. – Его слова немного согрели душу, но чувство вины всё ещё оставалось.

После ужина мы попрощалась, договорившись встретиться в субботу дома.

Улицы города были покрыты тонким слоем снега, фонари отбрасывали длинные тени. Я шла домой пешком, пытаясь переварить разговор. Николай умел находить нужные слова, чтобы успокоить, но на душе всё равно было неспокойно.

Образ Ромы из прошлого не выходил у меня из головы. Того самого Романа, которого я знала и любила с детства, больше не существовало. Осталась лишь тень, далёкая, тусклая, почти неузнаваемая. Я вспоминала, как мы засыпали в одной комнате, шепча друг другу что-то в полутьме. Он всегда знал ответы на мои бесконечные детские вопросы: почему луна такая яркая, почему снег, касаясь лица, кажется тёплым, хотя должен обжигать холодом. Роман был для меня всем: опорой, защитой, маленькой вселенной, в которой всегда было спокойно.

Но это исчезло. Не сразу, а медленно, почти незаметно. Шаг за шагом он отдалялся, уходя всё дальше в какую-то свою реальность, в которую меня уже не звали. Я пыталась бороться за нашу связь, цеплялась за воспоминания, за редкие моменты близости, но однажды просто отпустила. Не потому что разлюбила брата. А потому что поняла: это была не моя битва. И не мне было её выигрывать.

Виктор

Сумерки опустились на лес, делая снежную землю под ногами ещё более скользкой. В воздухе стояла влажность, смешанная с запахом листьев, а где-то вдали заунывно кричала сова. Лунный свет, прорезая тучи, освещая путь к задней стороне дома, где мы тащили человека, словно жалкий трофей на последнем дыхании. Тело, обмякшее и безвольное, оставляло после себя широкие следы на земле.

– Ты, блядь, можешь заткнуться хотя бы до того, как мы окажемся внутри? – зло бросил я, пытаясь сохранять равновесие на скользкой тропе.

– Если бы ты, сука, сделал всё, как я сказал, я бы молчал! Не вякнул бы. Но нет, конечно!

– Теперь ты у нас главный стратег, да? – я прошипел, чувствуя, как скулы сводит от злости.

– Почему ты любишь всё так усложнять? – Алик резко бросил ноги на землю, выпрямился и посмотрел на меня, как на дебила. – Если бы всё шло по моему плану, мы бы уже сидели дома и пили виски!

– Да, отличное время, чтоб устраивать срач! – фыркнул я, перехватывая тело безвольное тело за под мышки. – Давай тащи его, пока он снова в себя не пришёл.

Одно из двух тел уже находилось в подвале. Это, последнее, было самым важным. Тем, ради кого всё и затевалось. Оставались финальные сто метров, но их тяжесть ощущалась так, что на моих плечах висел весь мир.

– Знаешь что? Да пошёл ты. Больше я за тобой не помогу, ясно? Ты ебанутый! – не унимался Захаров, вытирая грязь о край штанов. – У тебя реально член встаёт, когда всё летит в жопу. Я уже не сомневаюсь.

– И всё равно ты тут, – я усмехнулся, не скрывая ехидства, – видимо, мой план тебя всё-таки заводит не меньше.

– Посмотрим, как ты обосрёшься в следующий раз, когда я пошлю тебя нахер и оставлю разбираться в одиночку.

Его возмущение всегда вызывало у меня улыбку. Друг редко по-настоящему злился, чаще всего раздражался из-за моего подхода. Алик любил порядок, точность и простоту. Ему нравилось идти по прямой дороге, а не карабкаться по оврагам. Если бы мы всегда следовали его планам, наша жизнь была бы похожа на часы: безупречно точная, но чертовски скучная. А со мной… ну, со мной всё происходило иначе.

Мы добрались до задней части дома, сбросив тело у подножия крутой лестницы, ведущей в подвал. Помещение было огромным. Его размеры поражали воображение: комната напоминала гараж, в который могли бы встать три или четыре машины. Стены были окрашены в тусклый зелёный, что придавал освещению болезненный оттенок. Стеллажи вдоль стен стояли пустыми, словно забытые свидетели чьей-то жизни, а в углу громоздились три канистры с бензином, наследие прошлых хозяев дома.

– Что за бесконечная спячка? – проворчал друг, усаживая одного из мужчин на стул и резко затягивая верёвки. – Может, плеснуть им по стакану воды в рожу? Когда они уже проснутся?

– Должны были уже очнуться, – отозвался я, подтягивая узел на лодыжке второго. – А, может, сдохли.

– Честно, я уже задолбался. Порой даже по Омску начинаю скучать. Там хотя бы есть кому за нас возиться с этим дерьмом.

– Знаю, Ал, знаю… Но со мной тебе хотя бы весело. Признай уже, чёрт тебя дери.

– Заткнись, Виктор! – Алик метнул в меня раздражённый взгляд и с усилием поднялся с пола. – Просто, блядь, заткнись.

Я лишь усмехнулся, поднимая руки, словно сдаваясь.

Моё тело горело, то ли от предвкушения, то ли от физической усталости. Сняв джемпер, я остался в чёрной футболке, наслаждаясь прохладой бетонных стен. Тишину подвала раз за разом разрывал треск лампочки, как назойливая муха в запертой комнате. Она тускло тлела под потолком, излучая не свет, а раздражение. Время от времени лампа мигала. Неярко, без какого-то особого такта, скорее нерешительно дёргалась между жизнью и перегревом. Казалось, даже она устала от этого места, но упрямо продолжала жить, только чтобы капать мне на нервы.

В мрачном свете подвала, напротив меня, сидели двое мужчин. Один из низ последняя нить, связывавшая меня с тем, кто изуродовал мою жизнь. Связь не из тех, что хочется хранить, но от неё не избавиться. Говорят, дети расплачиваются за грехи своих родителей, и это не просто слова. Это жестокая, сокрушительная правда, которую невозможно оспорить. С Дмитрием Кравченко начался мой путь возмездия, но до его завершения ещё далеко. Один племянник, лишь отправная точка. Этого мало, и этого никогда не будет достаточно. Любой, кто стоит между мной и Кравченко, не более чем преграда, лишняя деталь, которую придётся устранить, чтобы двигаться дальше. Я должен довести это до конца, шаг за шагом уничтожая каждого, кто оказался частью этой грязной истории.

Виталик Гордеевич сидел чуть правее. Серый скотч неровно пересекал его рот, словно налепленный в спешке. Лицо было заляпано кровью, белая рубашка испачкана талым снегом и грязью. Поразительно, как человек может выглядеть одновременно жалко и пугающе. Я скользнул взглядом к его рукам, стянутым грубой верёвкой, и вдруг подумал: а ведь можно было обойтись тем же самым чёртовым скотчем, быстро и без возни. Но нет, этот мозгоправ Алик, разумеется, настоял на своём. Как всегда, к его «эффективности» вопросы.

Я сжал виски, чувствуя, как гул в голове становится всё громче. Чёрт, надо успокоиться. Мне нужно время.

– Я наверх, – бросил Ал, шагнув к лестнице. – Ты останешься?

– Да, – коротко ответил я.

– Эти двое не скоро очнутся. Можешь

спокойно подниматься, им точно не сбежать. – его смешок прозвучал странно, немного нервно.

– Иди, – я кивнул, чувствуя, как пальцы сами тянутся к пачке сигарет в кармане. – Я останусь здесь. Не хочу оставлять «гостей» без внимания.

Захаров хмыкнул, поднялся по лестнице и бросил что-то вроде: «Зови, если понадоблюсь». Его шаги вскоре стихли, и я остался один. Точнее, не совсем. Сев на ступеньки, я закурил. Первая сигарета быстро догорела и уступила место второй. Никотин жёг горло, но это помогало собраться. Наконец, я поднял взгляд на Виталия.

Родной сын Гордея. Тот, кого он не бил, на кого не кричал, кого не заставлял дрожать в углу комнаты. Его собственный ребёнок. Мне не понять, что это значит, у меня не было отца, чтобы научиться разбираться в таких тонкостях. Но я хорошо помню, каким был Виталик. Помню, как его привозила бабушка, как отчим вдруг начинал улыбаться, будто мы действительно были дружной семьёй. Он был славным мальчишкой. Давным-давно он даже подарил мне игрушечную машинку, ярко-красную, с блестящими колёсами. Единственный подарок, который я получил в детстве. Я прятал её под матрасом, как самое ценное. Мы тогда ещё были детьми, не ведавшими, насколько жесток этот мир. Не понимающими, что однажды окажемся по разные стороны чего-то, с чем уже не справиться.

Я снова посмотрела на него. Мужчина, сидевший всего в трёх метрах от меня, был пугающе похож на Гордея. Те же янтарные глаза, даже сквозь повязку казалось, что они прожигают насквозь, светло-русые волосы, гладко зачёсанные назад. И голос… В нём слышалась та самая хрипотца, которую я всегда ненавидела в отчиме. Сейчас Виталий был ровесником своего отца, того самого, каким он был, когда стал моим палачом. Странная, почти насмешливая ирония судьбы.

Глухой звук вывел меня из мыслей. он зашевелился. Его тело дёрнулось, а стул, на котором он сидел, заскрипел. Виталий начал раскачиваться, как сломанная кукла, дёргаясь и пытаясь высвободиться из верёвок. Мычание сквозь скотч слилось с еле слышным треском дерева. Через мгновение стул рухнул на бетон, а Виталик болезненно застонал. Он попытался ползти, но лишь корчился, цепляясь за холодный пол, как за спасательный круг.

– Идиот, – выдохнул я. Слова прозвучали громче, чем я хотел, и он замер.

Я снова затянулся. Сигаретный дым стелился по воздуху, растворяясь в тусклом свете подвала. Тишина была прекрасной. Хотя длилась она недолго: этот придурок начал снова стонать, громче и отчаяннее, словно пытался что-то сказать.

– Не торопись, – прошептал я, склонив голову набок. – У нас полно времени. – Он вздрогнул. Теперь Виталик чётче расслышал мой голос.