Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 18)
Мы договорились встретиться в понедельник, и она ушла, оставив за собой ощущение света. Взглянув на часы, я увидела, что до следующего клиента осталось десять минут.
Следующим должен был быть Виктор Александрович. Это была наша вторая встреча, и я ожидала её с волнением. Наш первый сеанс прошёл… необычно.
Он говорил мало, избегал смотреть мне в глаза и упорно уходил от личных тем. С мужчинами часто бывает сложнее. Они привыкли носить маску силы, даже если внутри них бушует буря. Но с Виктором всё было иначе. Его тишина была не просто обороной, а стеной, за которой скрывалась что-то большее. То, что он пытался зарыть глубоко внутри.
Я опустилась в кресло, обхватила ладонями чашку с кофе и на несколько мгновений просто уставилась на экран телефона. Мысли вновь возвращались к семье. Я всё ещё не могла простить себе того, что уехала так внезапно.
В голове снова всплывал наш разговор с мамой во вторник. Она спрашивала, как у меня дела, интересовалась мелочами, но в её голосе сквозила усталость, такая, что трудно было не заметить. Тонкая, едва различимая, но не притворная. И с каждым воспоминанием об этом разговоре мне всё острее хотелось вернуться в особняк, хотя бы ненадолго, просто приехать, сесть рядом, ни о чём не спрашивать, только быть рядом. Это казалось самым простым и одновременно самым важным.
Телефон завибрировал, выдернув меня из потока мыслей. Сообщение от Ника.
Ник: Привет! Как ты? Совсем пропала, может встретимся?
Невольная улыбка тронула губы.
Я: Привет! Всё нормально. Сейчас вся в работе, вот думаю на выходных приехать домой. Ты как?
Ник: Всё как обычно. Конечно, приезжай, Полина будет очень рада!
Я громко рассмеялась.
Я: Ты знаешь в этом толк! На счёт встречи, я не против. Когда?
Ник: Может быть, сегодня? В 18:00. По времени устраивает?
Я: Для меня в самый раз. В нашем месте?
Ник: Ого, не знал, что ты помнишь…
Я: Эй, ты же шутишь? Конечно, помню, Ник! С этим местом слишком много воспоминаний.
Ник: Это правда. Тогда готов выслушать все из них сегодня вечером!
Время! Я отложила телефон и снова посмотрела на часы, слыша в безмолвии кабинета едва уловимое тиканье настенных часов. Он должен был прийти десять минут назад, но Виктор всё ещё не появился. Странное чувство настойчиво грызло изнутри, обостряя каждую секунду ожидания.
Я встала и вышла в коридор, огляделась по сторонам. Никого. Обернувшись, я прошла к столу Дилары, где хранилась папка с расписанием клиентов и пролистала записи до сегодняшней даты: Среда. 11:00 – Громов Виктор Александрович. Сеанс номер два.
– Всё верно, – тихо произнесла я, закрывая папку.
Но почему его всё ещё нет? Ведь Громов сам настоял, чтобы записаться ко мне. Он… выбрал меня.
Я вернулась в кабинет, пытаясь справиться с волнением. Взгляд скользнул по уютному интерьеру: мягкие кресла, книги на полке, растения по углам кабинета, картины. Это место всегда успокаивало меня и пациентов. Но сейчас оно казалось чужим, потерянным какого-либо смысла. Я всегда любила свою работу. Мне нравилось быть тем человеком, который помогает другим выбираться из собственных лабиринтов страха и боли, хотя порой, я не могла разобрать даже собственных мыслях. Помогать другим было всегда легче, чем возиться со своим собственным тараканами.
Конечно, бывали случаи, когда после первых нескольких встреч пациенты больше не возвращались. Это происходило нечасто, и, как правило, имело свои объяснения: они связывались с Диларой, извинялись, старались объяснить, почему решили прекратить терапию. Порой это оставляло лёгкий осадок, но всё же было частью предсказуемого сценария. Однако теперь… Всё было иначе.
Виктор Александрович. Его имя всплыло в памяти неожиданно ясно, будто он и правда стоял где-то совсем рядом, прямо передо мной. Я помнила, как Дила позвонила за несколько дней до нашей первой встречи. Тогда я сидела в своей комнате в особняке, в окружении тысячи мыслей, от которых буквально пульсировала голова. В тот день я только узнала, что отец решил отправить меня в Америку. Это решение, как и многие до него, было принято без моего участия, в котором я было просто фигурой, которую можно переставить в нужное место.
Сначала я хотела отказаться. Было много причин: личных, рациональных, эмоциональных. Но потом вдруг остановилась. Возможно, сработала уязвлённая гордость, а может, это было банальное желание почувствовать, что хоть в чём-то я сама выбираю. Что хоть где-то имею голос. Сейчас, оглядываясь назад, я ясно видела, что тогда мной руководил не расчёт, а внутренняя буря. Всё происходило на фоне душевного хаоса, и, наверное, я просто хотела доказать отцу, что способна принимать решения самостоятельно. Или действительно считала, что могу помочь Виктору.
Всё перемешалось. Но какова бы ни была подлинная причина, ощущение вины не отпускало. Я нарушила одно из своих главных правил. И результат был соответствующий.
Я с силой бросила папку на стол, которую всё это время сжимала в руках, снося за ней стоявшую рядом стопку бумаг. Листы разлетелись по полу. Органайзер с ручками и маркерами тоже упал, издав приглушённый звук. Сев в кресло и, закрыв лицо руками, я почувствовала, как по щекам катятся слёзы.
Почему я не справилась?
Меня это действительно задело. Сомнения начали подбираться решительно, обволакивая мысли и не давая ни нормально вздохнуть, ни понять, что пошло не так. Я чувствовала, как внутри нарастает тяжесть, неприятное ощущение того, что подвела не только Виктора, но и саму себя. Работа всегда значила для меня куда больше, чем просто стабильный доход или расписание сессий. Это был мой способ жить, дышать, справляться. Моя личная форма терапии. Я любила наблюдать за изменениями в людях, за тем, как они открываются, преодолевают себя, делают шаг вперёд, и обычно я гордилась тем, как умела выстроить доверие. Но в этот раз всё пошло иначе. Всё было по-другому.
Я не просто чувствовала себя растерянной, я ощущала себя проигравшей. Неудачницей. И это слово больно резонировало внутри. Я вспоминала, как старалась мягко направить разговор в сторону его прошлого, пыталась нащупать точки, где он мог бы открыть что-то важное. Но каждый раз Громов ускользал. Уходил в сторону. Все темы, которых мы касались, были далёкими, общими, нарочно подобранными, чтобы не сказать ничего. Я пыталась анализировать, возможно, была слишком осторожной? А может, наоборот, через чур давила?
Виктор Александрович, почему ты выбрал меня?
Этот вопрос застрял где-то глубоко внутри, повторяясь снова и снова, как слабое, но неотступное эхо, разносящееся по пустому кабинету. Я не спеша подняла с пола несколько упавших листов и свой органайзер, убирая их машинально, не чувствуя пальцев, как будто делала это во сне. Внутри же продолжало что-то сдвигаться и оседать, рушилось что-то невидимое, но важное.
Вернувшись в кресло, я попыталась остановиться и просто выдохнуть. У меня ещё оставалась слабая надежда, что он вернётся. Но время шло, стрелки на часах ползли вперёд, и в этой комнате по-прежнему царила пустота.
Глава 5
Я и Николаем сидели за круглым столиком в углу маленького китайского ресторанчика с приглушённым светом. Вокруг играла тихая восточная музыка, запахи имбиря, чеснока и соевого соуса наполняли воздух, пробуждая аппетит. На стенах висели традиционные китайские свитки с пейзажами и каллиграфией, а изящные красные фонарики рассеивали по залу тёплое золотистое свечение.
На столе перед нами стояли разноцветные блюда: ароматная утка по-пекински с хрустящей корочкой, острая лапша с овощами, запечённый баклажан в чесночном соусе и миниатюрные паровые булочки с начинкой из баранины. В центре стола стоял большой чайник жасминового чая, от которого поднимался лёгкий пар.
– Это место так и осталось твоим любимым, правда? – мягко улыбаясь, спросила я.
Ник кивнул, проглотив кусок утки.
– Ага, ещё со школы. Помнишь, как мы приходили сюда всей компанией после уроков? Полина всегда умудрялась заказать что-то самое острое, а потом краснела, как помидор.
– Ещё бы. Помню, как она тогда устроила «челлендж» с тобой, кто съест больше острых креветок.
– И я выиграл! – Ник поднял палочку, как трофей.
– Да уж, – хмыкнула я, – только потом полвечера бегал в ванную.
Я улыбнулась, вспоминая, как тяжело нам было уговорить на эту авантюру Анатолия Денисовича, одного из самых близких телохранителей дяди Димы. Анатолий Денисович, если быть точнее, но мы звали его «Большой Анатолий». Почти двухметровый, всегда хмурый и немногословный, с лицом, на котором редко появлялась улыбка, он казался неприступным. Однако в те редкие дни, когда Большой Анатолий разрешал нам заехать после школы в «Драконий угол», всё менялось. Это становилось настоящим праздником. В такие моменты он переставал быть суровым телохранителем с каменным лицом и становился почти святым человеком, с которым были связаны самые тёплые детские воспоминания.
Ресторан был крохотным, с низкими столиками, рассчитанными скорее на двоих, чем на компанию. Но ради удобства Анатолия, которому каждый раз приходилось как-то устраивать свои бесконечно длинные ноги, мы неизменно сдвигали три столика вместе. Официанты бросали на нас раздражённые взгляды с театрально закатанными глазами, но никто не осмеливался возразить.