Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 16)
Я сидел за столиком у окна, опустив взгляд на тарелку с дорогим стейком, к которому так и не прикоснулся, и делал вид, что наслаждаюсь ужином, хотя на самом деле следил за улицей с беспристрастным спокойствием. Всё происходящее за стеклом казалось мне театральной постановкой, тщательно срежиссированной и выверенной до секунды. Кравченко вышел из машины и сделал всего несколько шагов, прежде чем его тело обмякло и рухнуло на асфальт. Белая рубашка, ещё минуту назад выглядевшая небрежно повседневной, начала стремительно окрашиваться в алый, впитывая кровь, растекающуюся по замёрзшему, серому настилу, на котором лежала тонкая снежная пыль.
Это и было то, к чему мы готовились так долго. План, выверенный до мелочей, собранный из множества разрозненных деталей, проверенный на прочность и рассчитанный до секунды. Мы изучали, выжидали, искали слабые места в его безупречной броне. Дмитрий оказался не просто трудной мишенью, он был почти недосягаем, окружённый слоями защиты, панцирем, за которым скрывалась вся мощь семьи Кравченко. Когда всё завершилось и квартал уже начинал приходить в себя после паники, я ждал какого-то ощущения, прилива удовлетворения, вспышки торжества, может быть, даже облегчения. Но ничего не пришло. Лишь тишина и странное чувство пустоты, я вычеркнул ещё одно имя из длинного списка и в ту же секунду забыл, зачем вообще начинал.
Её имени не было в моих первоначальных планах. По крайней мере не так скоро после смерти Дмитрия. Я собирался выждать, дать им время зализать раны, восстановиться, собрать осколки и убедить себя, что худшее позади. Только затем, когда их бдительность начнёт слабеть, нанести новый удар. Такой, который разлетелся бы эхом по всей их системе, разрушив её изнутри. Я понимал, что слишком поспешная атака могла насторожить семью, вынудить их закрыться, сблизиться, поднять стены и удвоить осторожность. Всё шло к тому, что нужно было затаиться, но что-то уверенно продолжало толкать меня вперёд.
Я не мог точно определить, что именно. То ли это был гнев, ещё не угасший после всего пережитого, то ли болезненное, животное желание довести дело до конца, не давая им передышки. А может, это был страх, не за себя, а за то, что инициатива ускользает, исчезает из рук, оставляя меня ни с чем. И всё же, я пытался сопротивляться, но как только новостные каналы сообщили, что племянник Кравченко Бориса погиб «при несчастных обстоятельствах, подробности не уточняются», в голове всплыл образ Ирины, единственной дочери Марка, младшего сына Бориса. Он возник с пугающей ясностью и вдруг показался мне слишком подходящим, уязвимым и символичным.
Эта задача казалась куда проще. Ира не стояла во главе империи, но её фамилия неизбежно связывала её с Борисом. Я убедил себя в том, что смерть девушки станет для них последним ударом, тем, после которого семья окончательно сломается. Мне думалось, что это облегчит дальнейшие шаги, ослабит их внимание, посеет смятение и даст шанс подобраться ближе. А может быть, даже войти в их круг, прикинувшись союзником, чтобы получить доступ к нужной информации.
Но это была ошибка. Я поспешил.
Я увидел цель и ринулся к ней, не подумав о последствиях. И теперь оставалось лишь расплачиваться за ту поспешность, которую сам же допустил. С самого начала, это был мой просчёт. Вместо хладнокровной стратегии я внёс в эту историю то, что давно старался держать под контролем: эмоции. Впервые за долгое время я позволил себе увидеть в мишени не просто имя в списке, а живого человека.
И это стоило мне всего.
Выяснилось, что Ирина теперь работает психологом, этот факт сначала даже вызвал у меня какое-то ироничное удивление. Не потому что сама профессия показалась своеобразной, а скорее из-за того, что она, несмотря ни на что, до сих пор подписывается фамилией семьи Кравченко. В городе это имя было известно многим. Оно значило достаточно, чтобы его старались либо не произносить без нужды, либо, наоборот, использовать как пароль в нужных кругах. И мне тогда показалось это странным. А не слишком ли смело? Даже немного демонстративно. И всё же я не мог отрицать очевидного, для меня это был настоящий джекпот. В каком-то смысле я даже чувствовал благодарность, пусть и странного толка, ведь жизнь девушки лежала на поверхности, открытая, почти нарочито выставленная на обозрение. Приёмная практика, открытые записи, номер телефона, кабинет с конкретным адресом и чётким расписанием. Возможность подойти, сесть, поговорить один на один. Никаких сложностей, всё выглядело почти издевательски доступным.
Именно поэтому её выбрали следующей. Всё совпадало: и фамилия, и момент, и ситуация. Я согласился без лишних вопросов, мне казалось, что это будет куда проще, чем история с Дмитрием. Прийти на приём, сказать, что нужно поговорить, изобразить пациента, а потом действовать. Вроде бы несложный план. Тем более психолог. Я никогда не воспринимал их всерьёз. Ну, то есть, да, разговоры, вопросы, тонкий голос, мягкий свет… Всё это выглядело скорее театром, чем реальной силой. Мне казалось, всё это не способно зацепить по-настоящему. Особенно меня.
Но именно здесь я ошибся. Потому что, как бы я ни обесценивал всю эту чёртову психологию, как бы ни хмыкал про себя, усевшись напротив неё в этом слишком уютном кабинете, Ирина оказалась совсем не тем, чего я ожидал. Ни нажима, ни лобовой атаки, ни приторной сочувствующей интонации, от которой обычно хочется встать и хлопнуть дверью. Она просто говорила, спокойно, мягко, будто между прочим, и задавала вопросы, на первый взгляд ни к чему не обязывающие. Я, конечно, уходил от ответов, всё время балансировал на грани общих слов и отстранённого сарказма, не давая ни малейшей зацепки, как мне тогда казалось. Но что-то в её тоне, в этих отточенных формулировках, в странной почти неуловимой логике, по которой она выстраивала разговор, постепенно делало своё дело.
Я не отвечал ей прямо, нет. И всё же в какой-то момент начал ловить себя на том, что внутри уже слышу не её голос, а свой собственный, словно вытянутый наружу её же вопросами. Она не вторгалась в душу, но будто расставляла в нужных местах приманки, за которые цеплялось моё внимание, и прежде чем я это осознал, в голове всплывали обрывки детства, знакомые лица, болезненные фразы, от которых поднимается тревожный осадок. И всё это без давления, без прямых расспросов, как будто бы случайно. Почти мимоходом. Но точно. Даже не касаясь, а в итоге задевая самое чувствительное.
Я вышел от неё не просто раздражённым. Скорее выбитым. Потому что то, что должно было быть прикрытием, контрольной точкой для дальнейших шагов, превратилось в момент, когда я впервые за долгое время потерял опору. Я заходил туда с чётким ощущением, что контролирую ситуацию, что держу её на прицеле, а ушёл с противным осознанием того, что всё было наоборот. Что под прицелом оказался я. И, пожалуй, самое неприятное заключалось в том, что Ирина даже не стреляла. Ей это оказалось ни к чему.
Теперь я сидел на веранде, среди снежной мороси, курил долбанную сигарету и думал о том, как всё медленно и странно развалилось. Она не должна была стать проблемой. Но у неё получилось. Ирина встала между мной и целью без предупреждения, и, наверное, самое досадное было даже не в этом, а в том, что док будто сдвинула что-то внутри. Или, может, вернула к тому, кем я был, когда ещё не пытался всё в себе уничтожить.
Эти мысли прервал голос Алика:
– Что за чертовщина с тобой, Вик? – его голос стал тише, но жёстче. – Я вижу это… ты ничего не ешь, сидишь тут второй день, молчишь… Скажи мне, что случилось?
– Ничего, – я отмахнулся, крепко потирая затылок.
– Ничего? – Захаров указал на мою руку. – Ты явно сам себе это сделал. Зачем? Что ты скрываешь?
– Нечего рассказывать, Ал… Отвали.
– Нет! Даже не пытайся… Ты перестал быть собой, Виктор! Скажи мне, почему ты не убил Кравченко? Что тебя остановило?
Я глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с мыслями.
– Так будет лучше.
– Лучше? – Алик едва не рассмеялся. – Ты хоть понимаешь, блядь, что делаешь? Ирина – их слабое звено. Мы могли бы отстрелять её прямо в машине и закончить с этим!
Я схватился за новую сигарету, избегая его взгляда. Он был прав, но я уже решил.
– Она нам нужна, – наконец произнёс я. – Чтобы держать их на крючке. Через неё можно узнать больше.
Захаров покачал головой, зло выпустив дым.
– Это плохая идея, и ты это знаешь. Ты уже всё испортил, Вик, когда сам пошёл к ней. Теперь она знает тебя в лицо. Это проблема!
Я молчал, слушая его упрёки. Алик был прав, но сейчас не время для споров.
– Мы уходим в тень, Ал, – я поднялся со скамейки, стряхивая пепел. – Пока. Это единственный вариант.
– Ты всё усложняешь, – он смотрел на меня, пытаясь найти ответ в моих глазах. – Снова осядем на пять лет?
– Разговор окончен, – отрезал я. – Я иду спать.
Это была ложь. Я знал, что снова буду смотреть в потолок до самого утра, гоняя по кругу одни и те же мысли. Всё изменилось. Я закрыл за собой дверь, оставив Захарова на веранде. Ему явно хотелось продолжить разговор, но у меня просто не было сил. Что я мог ему сказать? Каждое слово давалось через усилие, будто за ним тянулся тяжелый груз.