Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 13)
– Я хочу, чтобы вы представили ту ночь, – говорила я, направляя его внимание. – Думайте об этом как о фильме. Вы наблюдаете со стороны. Позвольте воспоминанию просто быть, но не погружайтесь в него.
Сеансы давались ему непросто. Иногда он останавливался, чтобы перевести дыхание и прийти в себя. Но со временем я начала замечать, что он меняется: плечи расправились, движения утратили резкость, а в голосе появилась твёрдость, которой раньше не хватало. Прошло три месяца, и я видела, как он начал возвращаться к жизни. Макар не забыл Элен, и я понимала, что этого никогда не произойдёт. Но теперь, говоря о ней, он не только испытывал боль, но и благодарность за все моменты, которые они успели разделить.
Второй пациенткой была Ксения Петровна. Она пришла ко мне около полугода назад, и наша работа с ней была долгой, глубокой и… болезненной. Женщина с яркой внешностью, кудри, обрамляющие лицо, смуглая кожа, её большие карие глаза, всё это вызывало ассоциации с уверенностью и жизненной энергией. Но во взгляде Ксении была скрыта другая сторона, сторона, которая привела её ко мне.
Она страдала от синдрома выжившего.
Несколько лет назад девушка потеряла младшую сестру в автомобильной аварии. Сестра была пассажиром в машине, которую вела сама Ксения.
– Я виновата, – сказала она на нашем первом сеансе, избегая моего взгляда. – Если бы я ехала медленнее, не отвлеклась… была внимательнее, сестра осталось бы в живых.
Я слушала её, стараясь не перебивать. Для неё эти слова были, пожалуй, самыми трудными, которые она произносила за последние годы.
Ксения рассказала, что с тех пор её жизнь изменилась. Она стала избегать близких отношений, боясь причинить кому-то ещё боль, ушла с работы, объяснив это «эмоциональным выгоранием», но на самом деле, как она сама призналась позже, боялась, что любая ошибка с её стороны может навредить другим. Синдром выжившего парализовал её. Каждый день Ксении был наполнен мыслями о том, что она не заслуживает жизни, в то время как её сестры больше нет.
Наши сеансы начались с рассказов об аварии. Вначале она избегала деталей, но со временем начала раскрывать всё больше. С ней я так же использовала методику когнитивно-поведенческой терапии, чтобы помочь осознать Ксении, как её мысли усиливают чувство вины.
– Ксения Петровна, – сказала я на третьем сеансе, – вы чувствуете вину, потому что потеряли сестру, но давайте зададим себе вопрос: можете ли вы гарантировать, что ситуация сложилась бы иначе, если бы вы поступили по-другому? Могли ли вы предотвратить аварию с полной уверенностью?
Она молчала, а потом покачала головой.
– Нет. Я… я не знаю.
Мы обсуждали, как часто чувство вины маскирует не только утрату, но бессилие. Страх Ксении перед ошибками был её способом контролировать то, что она не могла изменить. В одной из сессий я предложила технику экспозиции к прошлым воспоминаниям. Мы мысленно возвращались к дню аварии, чтобы она могла увидеть события с другой перспективы.
– Ксения Петровна, представьте, что вы смотрите на эту ситуацию со стороны. Что бы вы сказали женщине за рулём, если бы это была не вы?
Она задумалась.
– Я бы сказала, что она не могла это предвидеть. Что это была случайность.
– Так почему вы не можете сказать это себе?
Именно тогда она заплакала. Впервые за всё время она позволила себе задуматься о том, что, возможно, её вина не так абсолютна, как ей казалось. С того дня я стала замечать перемены: выражение лица стало мягче, голос решительней, а в глазах впервые появился интерес к будущему. Уже на седьмом сеансе Ксения поделилась, что подала резюме на новую работу, и это прозвучало как настоящий шаг к жизни, в которой снова есть место надежде.
– Я хочу попробовать снова. Может быть, если я найду в себе силы работать, это будет первый шаг к прощению себя.
Мы также уделяли внимание отношениям с родными. Семья Ксении старалась поддерживать её, быть рядом, подставлять плечо, но она отстранялась, словно за каждой попыткой общения скрывалась опасность снова столкнуться с болью. Она избегала их не из-за равнодушия, а из-за страха. Страха напоминания о сестре, о её внезапном уходе, о том, что до сих пор не давало покоя. На одном из сеансов я предложила попробовать иной путь: написать письмо сестре. Всё, что сдерживалось годами, все недосказанности, все слова, которые не решалась произнести вслух, всё то, что осталось внутри и продолжало давить. Пусть это будет письмо, в котором можно позволить себе наконец сказать всё.
– Вы можете не показывать это письмо никому, – сказала я. – Но это поможет вам выразить то, что вы носите в сердце.
Спустя неделю она принесла письмо. Прочитав его вслух, Ксения не удержалась и заплакала, но в этих слезах уже не было той прежней безысходности. Только освобождение.
– Мне кажется, что я наконец позволила себе попрощаться, – призналась она.
На последнем сеансе она выглядела иначе: спокойнее, увереннее, с лёгкой улыбкой, которая раньше казалась недостижимой. В голосе появилась мягкая сила, в движениях собранность. Рассказывая о переменах, женщина призналась, что снова начала общаться с друзьями, позволила себе смеяться без причины, легко, без страха и вины, возвращая то, что так долго оставалось утраченной частью её жизни.
– Ирина Марковна, – сказала она, улыбаясь, – я думала, что никогда не смогу простить себя. Но теперь я понимаю, что это не прощение, а принятие. Я больше не чувствую, что жизнь проходит мимо меня.
Ксения покинула мой кабинет с той же ровной, почти гордой осанкой, с которой появилась в самом начале, но теперь в её взгляде было нечто большее, чем просто внешняя красота. Глаза девушки светились тем тихим, тёплым светом, который не даётся извне и не зависит от одобрения других. Он рождается только внутри, когда человек наконец позволяет себе поверить в собственную силу.
Я посмотрела на часы. Пять утра.
Сон так и не пришёл, поэтому, поднявшись с кровати, я направилась на кухню, где уже знала: кофе станет моим лучшим союзником. День обещал быть долгим и непростым. Но, несмотря на усталость, я ощущала в себе ту тихую уверенность, которая позволяла верить, что я справлюсь.
Глава 4
Я сидел на веранде дома, выкуривая третью за час сигарету. Пальцы дрожали так сильно, что пришлось дважды ловить зажигалку, прежде чем огонь подчинился. Зимний ветер бил в лицо, но куда больше меня знобило от нервов. Я не обращал внимания, просто втягивал дым, пока лёгкие не начинали жечь. Давно не брал сигареты в руки. Пять лет, если быть точным. Но сегодня, увидев эту проклятую красную пачку в бардачке Алика, даже не попытался сопротивляться. Никотин ударил в голову, и на пару секунд стало легче, когда ядрёная горечь вытеснила нечто куда более мучительное.
Погода была мерзкой. Ветер, который ещё минуту назад рвал кожу, теперь стих, оставив после себя обволакивающую сырость. Дождливый снег падал редкими хлопьями, тут же тая на перилах веранды и оставляя грязные потёки. По московским меркам, слишком тепло для января. Но это не было приятным теплом: воздух пропитался влагой, отчего холод пробирал до костей, а тёмное небо нависало так низко, что почти давило своим весом.
Я зябко передернул плечами, но вставать за пальто не хотелось. Пусть тело немеет от мороза, это хоть как-то отвлекало от того, что происходило внутри. Губы автоматически потянулись к сигарете, но даже никотин больше не помогал. Грудь сжимало так, что сами воспоминания закручивали тиски. В висках стучало, а перед глазами снова и снова возникало одно и то же: её лицо, её голос, её улыбка.
Я наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, и закрыл лицо руками. Боль в руке прострелила, но я даже не пошевелился. Какая разница, когда внутри полыхал настоящий ад?
Ирина заставила всё это подняться на поверхность. Один сеанс и баррикады, которые я строил годами, рухнули, как карточный домик. Воспоминания захлестнули меня с головой. Теперь я видел её везде: с закрытыми глазами, с открытыми, неважно. Образ матери врезался в мой разум и не отпускал. Она стояла в углу комнаты, сидела на краю кровати, готовила на кухне… Всё это было до боли ярким, словно она вернулась, но только чтобы обвинять меня своим молчаливым присутствием.
Пальцы невольно сжались в кулак. Но если не я, то кто тогда несёт ответственность? С самого детства в ушах стояли мамины крики, полные отчаяния и боли, и каждый раз я знал, что мог хотя бы попытаться вмешаться, сделать шаг вперёд, выйти из своей жалкой тени. Но вместо этого прятался, поджимал ноги, зажмуривал глаза и убеждал себя, будто всё происходящее нереально, а только страшный сон. Внутри всё рвалось от бессилия, от накопленной ярости, которую годами приходилось глушить молчанием. Я чувствовал растущую ненависть. К себе, к тем, кто смотрел сквозь, и к каждому, кто когда-либо говорил, что время способно исцелить. Оно не лечит. Оно лишь заставляет свыкнуться с тем, что должно было остаться невыносимым.
Левая рука снова начала нудно ныть. Боль уже не была острой, но при малейшем неосторожном движении порез начинал кровоточить, несмотря на тугие швы. Я сильнее сжал ладонь, и острая вспышка пронзила всё тело, подтверждая, что я ещё здесь. Странным образом это ощущение приносило почти облегчение. Последние годы боль становилась единственным, что напоминало о реальности, делая окружающий мир чуть более осязаемым, когда всё остальное оставалось чужим, отстранённым и лишённым какого-либо смысла.