Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 12)

– Хорошо, – наконец выдохнула я. – Как скажешь.

Отец кивнул, видимо, удовлетворённый моим согласием.

– Теперь мне пора ехать, – сказал он, глядя на часы. Он поднялся с дивана, вытащив вибрирующий телефон с кармана пиджака.

– Останься на ужин, – вдруг выпалила я, сжимая его руку. На экране телефона я увидела имя Николая.

Отец замялся, сначала посмотрев на меня, а потом снова на горящий дисплей, и спросил:

– Что у тебя есть в холодильнике?

Я улыбнулась впервые за весь этот разговор.

– Ничего, – поджала губы, сдерживая усмешку. – Но мы закажем пиццу.

– Пиццу? – отец поморщился, но глаза его смягчились. – Ладно, но только без ананасов.

Мы громко рассмеялись. Напряжение, как ржавый канат, немного ослабло.

Особняк Марка Кравченко.

Я стоял у окна, наблюдая, как мягкий свет луны падал на паркет. В моей руке беспокойно вертелась зажигалка – та самая, что Алина подарила мне на пятую годовщину.

– Сегодня я чуть не сошёл с ума, когда Ирина не взяла трубку, – тихо сказал я. – Она позвонила Максиму, а не мне.

Пальцы моей Алины мягко легли на моё плечо, и я почувствовал, как тревога начинает отступать. Её прикосновение всегда действовало на меня заземляюще.

– Они же договорились о таком. На случай… чрезвычайных ситуаций.

– Знаю. – Я повернулся к ней, и моё сердце отозвалось теплом при виде её лица в лунном свете. – Но когда Максим мне перезвонил, я услышал в его голосе что-то… новое. Тот же оттенок, что бывает в моём, когда я лгу тебе о лёгких переговорах.

Она прикоснулась к уголку моих губ, и я поймал себя на мысли, что её улыбка до сих пор способна развеять любую мою тревогу. Как она это делает – оставаться таким моим тихим причалом?

– А когда я приехал к ней, знаешь, что она сказала? «Пап, не смотри так грустно. У меня всё хорошо». – Я взял руку Алины, прижал к своей щеке. – А я смотрел на её улыбку и думал: вот оно, самое страшное наказание за все мои грехи – моя дочь стала достаточно взрослой, чтобы утешать меня.

В спальне пахло её духами и книгами – знакомый аромат, который для меня стал синонимом дома.

– Помнишь, как она в шесть лет боялась темноты? – прошептала она. – И ты светодиодной лентой обклеил все плинтуса ее комнаты, чтобы ей не было страшно.

Боже, как она могла после стольких лет оставаться такой же мудрой и нежной? В её глазах я всё ещё видел ту самую девушку, которая когда-то заставила мое сердце биться чаще.

– И сейчас горжусь этим больше, чем всей своей империей, – мой голос дрогнул. – Потому что это было по-настоящему. Как то утро, когда Максим впервые пошёл бриться и порезался. Я тогда понял, что научил его всему, кроме того, как не бояться собственной крови.

Она обняла меня, и я почувствовал, как знакомо ложится её голова мне на плечо. Сколько раз она вот так прижималась ко мне – в счастье и в печали, оставаясь моей главной опорой.

– Они стали такими сильными…

– Нет, птичка. Они стали такими… живыми. И это страшнее. Потому что теперь у них есть что терять. Как у нас.

Вдали проехала машина, и свет фар мелькнул по стенам, оставляя мимолётные тени. В этом колеблющемся свете её лицо казалось особенно прекрасным.

– А ты знаешь, что я делаю, когда тебя нет дома? – я говорил теперь совсем тихо. – Пересматриваю наши видео. Тот день на пляже, где Максим так испугался волн… Как он потом сидел у меня на шее, и его смех был таким лёгким. А ты стояла в воде в том белом платье, которое так шло твоим волосам. Ты смеялась, и я думал – вот оно, настоящее счастье.

Она подняла на меня глаза – тёплые, глубокие, как всегда читающие все мои мысли.

– Мы дали им хорошее детство.

– Мы дали им детство, – поправил я. – И теперь они носят его в себе, как самый ценный груз. Иногда мне кажется, что всё, что я делал, – всё это ради того, чтобы в трудный момент они вспомнили не мои ошибки, а тот самый пляж. Или свет вдоль плинтусов. Или мою руку на своём плече, когда было страшно.

Я погасил свет, и комната погрузилась в мягкие сумерки. Притянул Алину ближе, чувствуя, как отступают все дневные тревоги.

– Спи, любовь моя, – прошептала она.

– Спасибо тебе, моя птичка, – мои губы коснулись её волос. – Знаешь, я до сих пор каждый день открываю в тебе что-то новое. Ты – как утренний свет, который мягко будит меня, или как вечерний бриз, уносящий все тревоги. Ты становишься только прекраснее с каждым годом, и я благодарен судьбе за каждый день рядом с тобой. Я бы потерялся без тебя, моя любимая.

И в тишине нашей спальни её дыхание стало самым надёжным укрытием от всех бурь этого мира.

***

На часах четыре утра. Я продолжала лежать, глядя в потолок, словно в нём прятался ответ на мои вопросы. Бессонница настигла меня вновь. Она не имела причин, но от этого не становилась менее изматывающей. Первый пациент в девять утра. Если бы я сейчас заснула, то могла бы выспаться хотя бы немного, но разум бунтовал, перебирая всё, что произошло за день. Почему я не могу расслабиться? В особняке моими мыслями овладевали планы на будущее, разговоры о дяде Диме и с отцом. А теперь… Теперь я не могла найти причины, почему сон убегал от меня, оставляя лишь усталость и тревогу.

Завтра меня ждут два пациента. Первый Макар Владимирович. Молодой парень моего возраста, с рыжими волосами, бледной кожей и светлыми, голубыми глазами, в которых долгое время отражалась мучительная тень пережитого. Сейчас, спустя два месяца, его состояние изменилось. Я замечала это в мелочах: в том, как он держался, как отвечал на вопросы, как смотрел. Всё это были крошечные, но такие важные шаги вперёд.

Элена . Имя, которое всё ещё эхом звучит в сознании Макара. Его первая любовь, его потеря. Они были вместе пять лет. Глубокая, искренняя привязанность, которую разрушил один вечер. День рождения его друга Кирилла. Я помню, как его голос дрожал, когда Макар говорил об этом на одном из сеансов. Он избегал смотреть мне в глаза, будто стыдился не своей боли, а её причины.

Громкая музыка, танцы, алкоголь. Обычное веселье, которое внезапно превратилось в ад. Кирилл… он не просто разрушил Макара. Он «убил» Элену. На дне рождения она подверглась насилию, за этим стоял не кто иной, как его друг. Он убедил девушку в том, что тот ей не поверит.

После той ночи Элена изменилась. Она стала другой: закрылась, отдалилась, потеряла интерес к жизни. Больше ничего не приносило девушке радость. И Макар, как он сам говорил, «не заметил». Парень считал это ни чем иным, как «переломным моментом в отношениях, так ведь бывает у всех, я думал, что это нормально». Но всё становилось только хуже. В один из дней, она узнала, что беременна. Беременна от Кирилла. Карабкаясь между тем, чтобы признаться во всём Макару или прервать беременность, пока это было не поздно, чтобы дальше продолжить жить так, как раньше, насколько это было возможным, она выбрала другое. Лишить себя жизни.

Когда Элена покончила с собой, то оставила записку, где рассказала обо всём произошедшем с ней. О чувствах предательства, которые её не оставляли, о том, что не могла больше выдерживать давления, которое заполоняло всё внутри, о том, как боялась, что Макар не поверит ей, ведь именно Кирилл убедил девушку в этом. И о том, что она любила Макара больше всего на свете.

Он не переставал винить себя и верил, что, будь он внимательнее, смог бы её спасти. Мир парня окончательно рухнула. Слова любимой открыли ему правду, но не дали облегчения, а только добавили вины. Теперь он считал себя главным виновником в смерти девушки.

Когда Макар впервые пришёл ко мне, он выглядел… мёртвым. Не физически, конечно. Но в нём не было жизни. Он сел на край дивана, сгорбившись, словно пытаясь уменьшиться в размерах.

– Почему вы здесь? – спросила я, начав с основного вопроса.

– Потому что больше не могу, – ответил он тихо, почти шёпотом.

Эта фраза отозвалась во мне эхом. Она была пропитана такой горечью и безысходностью, что у меня защемило сердце.

На протяжении нескольких первых сеансов он говорил мало. Его фразам предшествовали долгие паузы. Иногда он просто молчал, и я позволяла этому молчанию существовать. Такие пациенты требуют особой деликатности. Нельзя торопить их и выдвигать предположения, которые они ещё не готовы услышать.

У Макара, как и у большинства моих пациентов, основной проблемой было чувство вины. Это не просто эмоция, а разрушительный механизм, который обесценивает все попытки двигаться вперёд. Я начала с когнитивно-поведенческой терапии. Мы разобрали его мысли о том, что он «должен был спасти Элену», на составляющие.

– Давайте разберём эту мысль, Макар, – сказала я однажды. – Вы говорите, что могли что-то сделать. Как бы это выглядело? Как именно вы бы спасли Элен?

– Я не знаю, – его голос дрогнул. – Может быть, заметил бы что-то… Возможно, заставил бы её поговорить со мной.

– А вы пытались?

Он замолчал, и я увидела, как его пальцы судорожно сжали подлокотник дивана.

– Пытался, – прошептал Макар.

– Значит, вы сделали всё, что могли. То, что произошло, было вне вашего контроля. Вы не несёте ответственности за действия Кирилла, это не ваша вина.

Но принять это оказалось нелегко. Каждый раз, когда мы обсуждали его вину, он возвращался к записке Элен, словно она была его приговором. Ещё одна техника, которую я использовала, это десенсибилизация и переработка движением глаз. Она помогла Макару снизить интенсивность воспоминаний о тех событиях.