Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 11)

Воздух на улице ударил в лицо цепкой, морозной волной. Я не видел ни толпы прохожих, ни машин, проносящихся мимо, ни мигающих светофоров. Улицы были шумными, перегруженными звуками клаксоны, обрывки разговоров, шаги, всё сливалось в оглушающую смесь, от которой звенело в ушах.

Свернув за угол, я не отдавал себе отчёта, куда именно направляюсь, ноги несли меня по инерции, а в голове хаос. На секунду опустил взгляд и осторожно вынул руку из кармана. Кровь пропитала ткань, проступая наружу тёмными, липкими пятнами. Холодный воздух заставлял её чуть схватываться на коже, и от этого передергивало весь организм, пока взгляд цеплялся за собственное месиво. Но вместо того чтобы снова спрятать руку в карман, попытаться остановить кровь, прижать её хоть краем футболки или сунуть в снег, я только крепче сжал пальцы и, кривясь от боли, позволял крови течь всё сильнее, нарочно усугубляя рану.

Странно, но в этой боли было до тоски узнаваемое. Она оставалась тем единственным, что упрямо держало меня на привязи к прошлому, от которого я столько лет безуспешно пытался освободиться.

Я снова вижу её. Мать. Такую далёкую, тонущую в пелене воспоминаний, с размытым лицом, в котором всё постепенно стирается, кроме одного. Глаза. Большие, карие, цвета кофейных зёрен, почему-то всегда оставались чёткими и живыми, навсегда отпечатавшись в моей памяти. И в каждом взгляде надежда, даже в те дни, когда от боли она едва держалась на ногах.

– Ты вырастешь, Виктор, – шептала мама, осторожно касаясь моей щеки. – Станешь добрым и справедливым.

Но потом я замечал, как глаза мамы гасли, наливались слезами и страхом перед грядущим. Гордей приходил поздно, и его шаги по скрипучему полу отдавались гулким набатом для нас обоих. Я помню, как замирал, вжимаясь в матрас, стараясь исчезнуть.

– Кира! – его голос был мерзким, наполненным злобой. – Где ты?!

Она всегда спешила к нему, стараясь заглушить бурю словами извинений, торопилась оправдаться, шептала ему что-то примиряющее. Но этот ублюдок не слушал. Для него говорили кулаки, и они всегда оказывались убедительнее.

Я прятался за углом дивана, затаив дыхание, слишком напуганный, чтобы пошевелиться, и наблюдал, как Гордей снова и снова обрушивал удары на мать. Каждый его жест был заранее выверенным, почти привычным, а её волосы, светлые и спутанные, разметались по полу, как растекающаяся тень. В один из таких моментов мать упала неудачно, головой ударившись о край стола, и её тело сразу обмякло. Из него в одно мгновение ушла жизнь. Нои это его не остановился, тяжёлый ботинок продолжал подниматься и с глухим, жутким звуком опускаться ей на спину, потом в бок. Происходящее было настолько невыносимо, что мне чудилось: под подошвой его обуви трещит тонкая кость, а вместе с ней ломается что-то хрупкое прямо внутри матери… и внутри меня.

– Поднимайся, сука! – кричал он, сильным пинком переворачивая маму на спину.

Я хотел встать между ними, остановить его, закричать, броситься вперёд, чтобы защитить свою мать, но тело не слушалось, а голос застревал в горле. Просто стоял, сжавшись в комок, и, прижимая ладони к полу, чувствовал, как всё внутри сворачивается от жалости и бессилия. Я был слишком маленьким, слишком слабым, неспособным ни шагнуть, ни вымолвить слова. Всего лишь пустое, прозрачное место, сквозь которое проходило всё это насилие, не оставляя ни малейшего шанса вмешаться.

Когда Гордей ушёл, я подбежал к ней, пытаясь поднять.

– Мам, вставай… пожалуйста, – мой голос дрожал от слёз.

Она открыла глаза и улыбнулась.

– Всё хорошо, малыш… – эта была ложь.

Я остановился на углу, стараясь выровнять дыхание.

Рука снова оказалась в кармане пальто, пальцы крепко сжали рукоять ножа. Зачем я держусь за этот металл так, будто в нём скрыт хоть какой-то смысл?

Машины проносились мимо, из окна ближайшего кафе доносились приглушённый смех, звон посуды, обрывки чьей-то нормальной жизни. Мир продолжал идти вперёд, а я продолжал стоял, застряв между прошлым, которое никак не отпускало, и настоящим, в котором не знал, как существовать. Кровь продолжала стекать по ладони, и, глянув вниз, я заметил, как она капает на белый, нетронутый снег, оставляя за мной алые следы. Я чётко понимал, что должен что-то предпринять, но не мог даже пошевелиться.

Она вернулась. Её лицо. Её голос. Её запах.

Опустившись на край бордюра, я чувствовал, как по телу начинает проходить мелкий озноб. И дело было не в холоде, и не в боли, сжавшей ладонь, а в чём-то куда глубже. В том, что поднималось изнутри, из самого тёмного дна. Закрыв глаза, я пытался отгородиться от всего вокруг, но в голове ясно и настойчиво пульсировала одна-единственная мысль: я подвёл её. Твой сын не справился, мама.

Я не помнил, как дошел до машины. Алик открыл дверь, но я даже не посмотрел в сторону друга.

—Виктор, ты… Что у тебя с рукой?

Глаза предательски налились влагой, похожей на слёзы, и я, опасаясь сорваться на надломленный звук, только кивнул. Он не сказал больше ни слова, всегда умел ждать, умел быть рядом в нужный момент. Но я знал, друг чувствовал: что-то в этот раз сломалось. Я позволил прошлому не просто вернуться, я впустил его в себя.

И теперь оно разрывало изнутри.

Глава 3

Ирина

Моя квартира в Москве всегда казалась мне убежищем. После тепла и роскоши семейного особняка, вдохновлённого тосканским стилем, с его терракотовыми оттенками, коваными перилами, тяжёлым деревом и каменными арками, этот просторный и лаконичный уголок был моим личным оазисом. Здесь не было ни громоздких гобеленов, ни старинной мебели. Только простые линии, тишина и немного лофта. Всё в сдержанных, приглушённых оттенках, идеально подчеркивавших моё одиночество.

Гостиная, объединённая с кухней, была сердцем квартиры. Просторная, светлая днём и удивительно уютная вечером. Огромный белоснежный диван стоял у панорамных окон, откуда открывался захватывающий вид на ночную Москву, бесконечное мерцание городских огней. Рядом низкий кофейный столик и чёрная торшерная лампа, дающая тёплый свет, который так и приглашал остаться в тишине ещё на минуту. Полы светлое дерево, в холле глянцевый мрамор, отражающий мягкое освещение потолочных ламп.

Квартира была слишком большой для меня одной. Три спальни, столько же ванных комнат и гардеробная. Огромная кухня на которой я почти никогда не готовила, и эта пространная гостиная, где эхо казалось громче любых слов.

Я сидела на мягком диване, обхватив себя руками, прямо напротив папы. Голос отца уже битые пол часа наполнял каждый угол.

– Как ты могла так поступить, Ира? – его тон был резким, почти громовым. – Я приезжаю домой к ужину, а тебя там нет! Ни слова, ни записки, ни хрена! Мы с матерью чуть с ума не сошли!

– Папа… – я пыталась вставить хоть слово, но его гнев разгорался всё сильнее.

– Ты понимаешь, что мы представляли в голове? – он продолжал, не дав мне шанса ответить. – Все возможные сценарии: угон, похищение… или хуже!

Я вдавилась сильнее в спинку дивана.

– Ты не отвечала на звонки! Я сорвался с места, как только понял, что тебя нет дома.

– Я была на работе, – наконец выдохнула я, пытаясь удержать голос от дрожи. – Пап, у меня были пациенты… Телефон стоял на беззвучном. Ты же знаешь!

– На работе? – его голос стал тише, но не менее напряжённым. – Ты вернулась к работе? И даже не удосужилась предупредить меня?

– Ты сам дал мне месяц, пап, —напомнила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – И этот месяц уже пошёл. Я решила, что могу вернуться. Ты ведь не был против…

– Месяц! – он бросил это слово, будто оно лишилось всякого значения. – И это значит, что ты можешь уехать в город, не сказав мне ни слова? Ты хоть понимаешь, каково это было для меня? Как я места себе не находил, как в голове у меня мелькали все эти картины? Ир, ты для меня – всё. Если с тобой что-то случится…

Я замолчала. Внутри всё сжалось от вины.

– Пап, ты был вне дома целые сутки, – пробормотала я, уже почти оправдываясь. – Мне казалось, что вопрос с работой решён, поэтому…

– Ты даже не подумала, что мне нужно знать, где ты, златовласка? – голос папы дрогнул, и я поняла, как глубоко это его задело.

Я вздохнула, становилось больно и стыдно. Отец был прав.

– Извини… – Я пересела ближе к нему и опустилась на диван рядом, осторожно положив голову на плечо. – Мне правда жаль, я должна была предупредить тебя.

Его рука крепко обняла меня за плечи. Я чувствовала, как сердце отца колотится так же быстро, как моё.

– Если с тобой что-то случится, я этого не переживу, моя златовласка, – произнёс он тихо. – Ты понимаешь это?

Я кивнула, уткнувшись ему в плечо.

– Поэтому с этого момента, – папа отстранился, посмотрев на меня сурово, – у тебя будет охрана. Постоянно. В холле твоего подъезда, в машине, на работе, где бы ты ни была. Это не обсуждается.

– Пап… – я отпрянула, качая головой. – Охрана? Это уже какой-то перебор, совершенно лишнее! Москва, это не…

– Ирина, – твёрдо перебил он, сжав мои руки, – не заставляй меня переживать ещё больше. Я слишком хорошо знаю, на что способны люди. Эта охрана для моего спокойствия, а не для твоего удобства.

– Но я…

– Всё уже решено!

Я поняла, что спорить бесполезно. Голос отца был категоричен, но в его глазах читалось что-то большее. Боль, страх, ужас… Я не могла этого игнорировать.