Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 10)

«Улыбайся, какой прок от слёз? Ты поймешь, что жизнь ещё чего-то стоит, если просто улыбнёшься.»

Гордей переводит взгляд на пасынка. Виктор утыкается глазами в колени, а его ладошки крепко сжимают уши. Он знал, что пришла его очередь. Мужчина наносит очередной удар, но теперь по мальчику.

«Улыбайся, улыбайся, улыбайся…»

Спустя вечность, я наконец набираю в лёгкие воздуха. Короткий, судорожный вздох. В кармане пальто рука с такой силой сжала рукоять ножа, что каждый сухожилие натянулось струной, а в ладони вспыхнул знакомый, жгучий сигнал. Доля секунды, но достаточно, чтобы прочувствовать его укол, возвращающий мысли в реальность.

Я не ослабил хватку. Наоборот, сжал её сильнее, позволив давлению стать единственным ощущением, вытесняющим всё остальное. С губ сорвался горький смешок. Боль нарастала, пульсировала, впивалась в память тела, но в этом было странное, почти извращённое облегчение.

Мне не следовало заходить так далеко.

Всё должно было закончиться на улице, у её машины. Легко и просто. Быстрый щелчок, одно движение и больше никаких вопросов, никаких переживаний, никаких проблем. Но вместо этого я сидел в кабинете Ирины Кравченко, сжимая в кармане нож, как будто он был моей последней связью с реальностью.

Она сидела напротив, её голос, тёплый, мягкий, он заполнял комнату, проникал под кожу. Я пытался не слушать. Но каждый вопрос Иры, каждый её взгляд и движения были нацелены прямо в меня.

«Почему вы здесь?» – в голове прозвучал вопрос. Не тот, который она произнесла десять минут назад, а тот, что неотступно преследовал меня с самого порога кабинета.

– Всё в порядке? – ее голос донесся до меня, как сквозь толстую стену.

Я кивнул, не поднимая глаз.

В порядке? Да, больно. Но эта боль была чем-то настоящим. Осязаемым. Едким эликсиром, что напоминал мне – я всё ещё жив. Пальцы начали неметь, а по коже расползалось влажное пятно, пока я не ощутил, как тяжесть пропитывает ткань изнутри.

«Сильнее» – мелькнула мысль. И я сжал холодную сталь ещё крепче.

Резкое воспоминание вспыхнуло, как вспышка на плёнке. Но теперь всё было иначе: я больше не наблюдал, а играл главную роль.

Мать. Её светлые волосы. Солнечные, как пшеничные поля летом. Она всегда пахла корицей и чем-то ещё… тёплым, домашним.

Отчим. Его тяжелые шаги, когда он входил в дом, были для меня сигналом беды. Новый день, новая бутылка, новый скандал. Пьяный рёв мужчины прокатывался по нашему дому, как завывание дикого волка на луну.

– Где ты была, тварь?! – голос, полный ненависти. – Что, снова с кем-то шлялась?

Мама молчала, как и всегда. Я стоял за дверью, совсем маленький, дрожащий от страха, слишком напуганный, чтобы войти, но не способный спрятаться. Изнутри эхом разносились хлёсткие удары, сменяясь тишиной, такой пугающей, что замирал слух. А потом я всё же увидел её: с распухшими губами, с синяком под глазом, с волосами, спутанными и прилипшими к вискам от крови. И даже тогда мать ничего не сказала.

– Всё хорошо, родной, – шептала мама, её голос был хриплым и слабым. – Всё хорошо, малыш…

Но ничего не было хорошо.

Мама что-то говорила. Я видел, как её губы шевелятся, но смысл слов терялся в шуме воспоминаний.

– Виктор Александрович? – голос девушки стал немного громче, напоминая о себе.

Я поднял взгляд. Ирина смотрела прямо на меня, и в её глазах читалось беспокойство.

– Простите, задумался, – выдавил я, расслабляя руку.

– Иногда мысли затягивают. Хотите рассказать, о чём вы думали?

Я усмехнулся, пытаясь скрыть вспышку боли. Не в руке, а где-то глубже.

Тупая сука. Да что ты можешь знать?

– Думаю, я много что видел, – ответил я уклончиво.

Она кивнула, как будто поняла, а затем спросила:

– Что из воспоминаний вас больше всего задело, Виктор?

«Задело?» – её вопрос эхом отразился в моей голове. Задело ли?

Я хотел сказать, что ничего меня не задевает, что я давно перестал чувствовать боль, кроме той, которую сам себе причиняю. Но это было бы ложью. Потому что она задела. Всё задело.

Удары, крики, слёзы. Я помню каждую ночь, когда мама укладывала меня спать, шепча сказки сквозь разбитые губы. Её руки дрожали, но всё равно скользили по моим волосам с нежностью, способной защитить меня от всего зла вокруг. Я притворялся, что не вижу, как по щеке матери скользит слеза, как под тонкой ночной рубашкой вздрагивают плечи. Мне казалось, что если я не замечу, значит, это не по-настоящему.

Мама всегда смотрела на меня с надеждой. С разбитым лицом, вытолкнутая на грязное крыльцо, она продолжала улыбаться, и я ощущал, что её вера во что-то хорошее держится только на моём взгляде.

Я засыпал с обещанием, что однажды смогу защитить её. Но с каждым годом Гордей становился сильнее, а я всё ещё был тем испуганным ребёнком, который прятался за дверью. И однажды я понял: чтобы спасти себя, я должен перестать чувствовать.

– Ты вырастешь и станешь сильным, малыш. Сильным, как твой отец.

Слова мамы были лживыми, но я верил. Тогда я думал, что отец бросил нас, когда мне было два года. Я совсем не помнил его, но всегда носил в себе этот образ мифического героя, который мог бы всё исправить. Но он не пришёл. Никто не пришёл.

Я сидел напротив Ирины, чувствуя, как кровь продолжает течь по пальцам, всё сильнее пропитывая одежду. Но это не имело значения, она ждала ответа.

– Думаю, все мы что-то теряем, док, – наконец произнёс я, избегая прямого ответа. Я даже не помнил её последний вопрос.

– И что вы потеряли, Виктор? – голос Иры был мягким, но я услышал в нём скрытую твёрдость.

– Веру, – сказал я, не понимая, почему эти слова слетают с моих губ.

– В кого?

– В людей.

Ирина слегка нахмурилась, мои слова зацепили её.

– Это тяжелая потеря.

Тяжёлая? Она не знала, насколько.

Мать снова лежала на полу, её волосы разбросаны вокруг головы, как нимб. Но это был нимб не святой, а мученицы. Я слышал, как Гордей кричал, как его грубый ботинок опустился на её бок.

– Поднимайся, дрянь! – голос отчима прорезал воздух, как нож.

Я хотел вбежать в комнату, хотел ударить его, помочь матери, сделать хоть что-то… Но вместо этого просто замер у двери, сжимая подушку в руках. Тогда я впервые почувствовал эту беспомощность. Она засела во мне, как заноза, которую я не мог вытащить много лет. 

– Виктор? – голос Кравченко снова вырвал меня из тисков воспоминаний.

– Прошу прощения… – я вздохнул, пытаясь собрать себя. – Просто задумался.

– О прошлом? – Я не ответил. – Иногда прошлое имеет больше власти, чем мы думаем, – с грустью подметила она.

Слова Ирины попали прямо в цель. Я сжал руку сильнее, чувствуя, как холодная сталь оставляет новую линию боли.

– А вы? – я решил сменить тему. – О чём вы думаете, когда никто не смотрит?

Она на миг удивилась, но её лицо почти сразу стало расслабленным.

– О том, что я могу что-то изменить.

– И вы верите в это?

Она улыбнулась, но её улыбка была печальной.

– Иногда.

Я не знал, почему её ответ так задел меня. Может быть, потому что я сам давно перестал в это верить. Девушка вновь спросила что-то ещё, но я уже не слушал. Моё внимание переключилось на тиканье часов на стене. Как в замедленной съемке, каждый удар секундной стрелки отдавался в моей голове, точно метроном, отсчитывающий время до момента, когда я уйду. Или до момента, когда я что-то сделаю. Но что?

– Если желаете, я могу вас записать на следующий сеанс, – вдруг предложила она, кажется, заметив, как мой взгляд устремлён на часы. Рука ужасно пульсировала, передавая чувство боли всему телу. Я давно не наносил себе вред. – На завтра вас устроит? Либо могу предложить вам запись на среду. В… одиннадцать часов дня. Удобно?

– Да… да, – это всё, что я мог выдавить, пытаясь прогнать боль, которая усиливалась с каждой секундой всё больше и больше. Терпеть было почти невыносимо.

– Так когда вам будет удобно, Виктор? – губы Ирины сжались в неловкой улыбки, ожидая ответ.

– Среда… да, среда… В среду будет прекрасно, – с трудом ответил я, поднимаясь с дивана.

Я не помнил, как вышел из кабинета. В памяти остался лишь резкий хлопок двери, как финальная точка в разговоре, которого не должно было быть. Ноги двигались сами по себе, и пока коридор растягивался передо мной в бесконечную, размывшуюся линию, я отдалялся от реальности, теряя связь с тем, что только что произошло. Лестничный пролёт плыл в сознании, как в тумане, и я почти не ощущал ступеней под ногами, только быстрое биение сердца, сбившееся с привычного ритма, гулко отдавалось где-то в груди.