Эльмира Шабурова – Аннунаки идут... (страница 9)
— Игнатьевна! — Алексей метнулся к ней, роняя пистолет на журнальный столик. Звякнувший металл отвлек старушку от ее занятия. Спицы остановились. Она медленно повернула голову. Суставы шеи щелкнули громче, чем взводимый курок пистолета.
— Летёха, — произнесла она. Голос был похож на скрежет наждака по кирпичу. Горло пересохло, гортань повреждена криком. — Думала, ангелы первыми придут. Ошиблась. Ангелы нынче дороги стали. Демоны дешевле вышли.
Она попыталась улыбнуться. Вышла жуткая гримаса, обнажившая розовые десны.
Алексей рухнул перед ней на колени. Его аптечка осталась в рюкзаке, но толку от бинтов тут не было. Человек с такой кровопотерей должен был находиться в глубоком болевом шоке или коме. Должен был умереть от болевого синдрома в первые минуты. Но Валентина Игнатьевна сидела ровно, дышала и рассуждала о демонах.
— Где они? Кто это сделал? Врачи скоро будут, мы вас вытащим… — тараторил Базальт, пытаясь найти вену на единственной оставшейся руке, чтобы наложить капельницу (которой не было).
Степановна перехватила его запястье своей неожиданно крепкой рукой. Хватка была железной. Ногти впились в кожу. — Не трогай, мальчик, — прохрипела она. — Поздно лечить тело, когда душу высосали. Сядь. Слушай. У меня времени осталось… — она закатила глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Ровно до того момента, как чайник остынет. Я всегда любила горячий чай. Глупость какая…
Алексей остался стоять на коленях, подчиняясь гипнозу безумия этого места. Валентина Игнатьевна пошевелила пальцами левой руки. Спицы снова начали свой танец. Тук-тук. Тук-тук.
— Я видела их сон, летёха, — начала она, глядя в стену. — Еще неделю назад. Каждую ночь. Сначала думала — давление скачет, вот мерещится. Стою я, значит, в очереди за молоком на углу Ленина. Очередь длинная, злые все. И вдруг… воздух задрожал. Знаешь, как над асфальтом в июле дрожит? Вот так же. Только холодом повеяло. Прямо могильным холодом, хотя солнце палит.
Она сделала паузу, чтобы сглотнуть. Во рту у нее пересохло окончательно.
— И выходит он. Высокий. Красивый, сволочь. Одежда на нем вроде как из ртути льется. Без швов. Стоит и молчит. А очередь… очередь видит его. Бабка Фрося впереди меня стояла, икону свою в авоське носила. Так она перекреститься забыла. Упала просто. Коленки в узел завязались. Все стоят. Молчат. Смотрят.
— Гипноз, — выдохнул Алексей. — Массовый гипноз низкими частотами. Мы такое на инструктажах разбирали…
— Дурак ты зеленый, хоть и офицер, — беззлобно перебила его Степановна. Спицы в ее руке ускорили темп. — Какой гипноз? Ты думаешь, мы овцы? Нет, милый. Мы хуже. Мы — ошибка чертежа. Он мне потом… когда очередь ушла… подошел. Наклонился. А лица нет. Вместо лица — зеркало. И вижу я в этом зеркале не себя старую, клюшку беззубую. Вижу я девочку Валю. Мне десять лет. Белые банты. Косички жидкие. Стою я на линейке первого сентября. И счастливая такая… А он говорит. Не ртом говорит. Внутри головы моей слова растут, как плесень.
Алексей вздрогнул. Слово «модуль» больно резануло слух. Профессиональный жаргон кибернетиков и инженеров. Старуха не могла знать таких терминов.
— Говорит, а сам мою детскую радость ест, — продолжала Валентина Игнатьевна, слезы наконец проложили дорожки по морщинистым щекам, смывая пыль. — Чувствую, пустеет душа. Легко становится. Беззубо. Думаю: «Господи, да пусть берет, лишь бы ножки внучка моего Сереженьки ходили, он ведь инвалид у меня…». А он смеется. Опять же, внутри смех.
Старушка тяжело вздохнула. Воздух со свистом выходил из пробитого легкого.
— Тут вбегает мой Сережа. Из школы раньше отпустили. Радостный. Рисунок несет, маме показать. Солнце нарисовал. Кривое такое, детское. Подбегает ко мне… а мимо
Сережа схватил меня за руку. Теплая ладошка. Последнее, что я живого почувствовала. Кричит: «Баба, бежим! Там дядя плохой!». Тащит меня. А ноги мои в бетон врастают. Не могу двинуться. Потому что программа моя закончена. Обновление установлено.
Валентина Игнатьевна посмотрела прямо на Алексея. Впервые за весь разговор фокус ее взгляда стал ясным, острым, разумным. Перед ним сидел не маразматик, а свидетель. Прокурор, зачитывающий обвинительное заключение человечеству.
— Он махнул рукой, — шепнула она. — Просто махнул кистью, как муху отгонял. И Сережа… мой Сережа… он рассыпался. Песочком золотистым. Солнечным таким. Покружился в воздухе и осел на асфальт. А рисунок его… рисунок остался. Лежал на земле. Краски акварельные.
Руки старушки дрогнули. Вязальная спица выскользнула из пальцев и упала на ковер с глухим стуком. Вторая выпала следом.
— Дальше, Игнатьевна! — Алексей потряс ее за плечо. — Что было дальше?! Почему вы живы?!
— Жива? — она издала булькающий смешок, перешедший в кашель кровью. Розовая пена выступила на губах. — Нет, сынок. Я призрак. Меня выключили. Видишь? — она приподняла культю. — Это пришел позже. Мелкая сошка. Патруль санации. Когда Главные ушли, остались Чистильщики. Ходят по квартирам, собирают остаточное биополе. Тех, кто совсем погас, они просто развеивают пеплом. А тех, в ком еще искра тлеет… они рвут на части. Медленно. Чтобы эссенция сочилась дольше. Им нравится вкус ужаса пополам с надеждой.
Чистильщик вошел сюда, когда я пыталась дозвониться в скорую. Телефон расплавился в моих руках. А он встал в дверях. Маленький, по грудь мне. Похож на паука, если бы пауки делались из черного стекла.
Он не говорил. Он открыл грудную клетку. Там, где у людей сердце, у него был кристалл. И он начал… пылесосить. Мой страх втягивался в него лучом. Боль уходила вместе со светом из глаз. Я думала, что умираю. А потом… потом я разозлилась.
Алексей наклонился ближе, боясь пропустить хоть слово. История сходила с ума, но детали были слишком точными для бреда.
— Разозлилась? — повторил он.
— Да. Вспомнила, как муж мой покойный, капитан-танкист, учил меня стрелять из Макарова на полигоне. «Игнатьевна, — говорил, — главное в оружии не калибр. Главное — злость. Пока ты ненавидишь врага больше, чем боишься смерти, ты живой».
У меня под подушкой утюг лежит. Старый, советский. «Витек». Тяжелый. Я его швырнула. Попала прямо в его стеклянную морду. Он от неожиданности канал свой закрыл. Луч иссяк. А я на него сверху прыгнула. Старая бабка, сто килограмм чистого веса. Навалилась и давлю. А он хрупкий оказался. Как лампочка перегорел. Рассыпался. Только лужа черная осталась.
Валентина Игнатьевна перевела взгляд на свою правую руку. На обугленный обрубок плеча. — Но пока я его давила, он успел… договорить. Успел взять свое. Сунул мне в плечо жало свое раскаленное и провернул. Забрал всё. Память о муже. Память о сыне. Осталось только… — она обвела взглядом разгромленную комнату. — …только понимание. И счетчик времени.
Она закрыла глаза. Ресницы, редкие и светлые, трепетали, как крылья умирающей бабочки. — Ты спрашивал, кто они, лейтенант. Слушай внимательно. Тебе пригодится. Может, успеешь передать кому, прежде чем тебя в труху сотрут.
Голос ее стал тише, превратился в едва различимое сипение: — Они не пришельцы. Пришельцы — это те, кто прилетает на тарелках и просит бензина. Эти — хозяева. Земля — это их инкубатор. Сорок тысяч лет назад они нашли здесь обезьян. Умных, но ленивых. Впрыснули им ген покорности. Сделали Адама. Золото им наше нужно было? Бред собачий. Золото — проводник хреновый. Им нужна была матрица.
Мы — батарейки, летёха. Но не те, которые энергию дают. Мы — жесткие диски. Каждый человек — это терабайт уникальной информации. Эмоций. Любви. Предательства. Искусства. Всего того, что нельзя синтезировать формулой. Вселенная огромна, холодна и пуста. Творцы наши… они выгорели изнутри. Их цивилизация достигла потолка материи. Они умеют двигать звезды, но забыли, зачем зажигать свет.
А мы… мы умеем плакать под дождем. Мы умеем писать стихи, зная, что завтра умрем. Эта иррациональность, этот ваш бардак душевный — для них это деликатес. Амброзия. Нектар богов. Они пришли собирать урожай.
Пирамиды — это элеваторы. Резонансные башни, которые четыреста веков копили вибрации наших душ в магнитном поле Земли. А когда поле насытилось, они прорвали мембрану. Пришли забрать свои амбары.
Валентина Игнатьевна дернулась всем телом. Глаза распахнулись. В них плескался животный ужас. — Слышишь? — прохрипела она, цепляясь окровавленной рукой за рукав камуфляжа Алексея. — Слышишь музыку?
Алексей напряг слух. За окном, за стенами дома, за пределами этого маленького островка света от люстры, действительно звучал звук. Низкий, вибрирующий гул. Басовая нота такой частоты, что зубная эмаль ныла. Звук рос, заполняя собой пространство. Это был звук настройки гигантского оркестра перед исполнением реквиема.
— Это Камертон, — прошептала старуха. Слезы снова покатились по ее лицу, но она их не замечала. — Они настраивают планету. Сейчас частота совпадет с резонансом человеческого кальция. Наши кости станут водой. Весь вид исчезнет за один вдох. Станет удобрением для их новых садов, где будут расти цветы из чистой математики.