Эльмира Шабурова – Аннунаки идут... (страница 8)

Алексей лежал на горячем капоте, пытаясь восстановить дыхание. Сердце пыталось проломить ребра. Руки дрожали так сильно, что он выронил пустую обойму. Он убил бога. Одним старым пистолетом и долей слепой удачи.

— Вот тебе и "недолет", дед, — прохрипел Базальт, сползая на асфальт. Колени подогнулись. Адреналиновый отходняк бил крупной дрожью.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. В ней появился победитель. Алексей перезарядил ТТ, загнав в рукоять последнюю остававшуюся у него обойму. Восемь патронов. Мир рухнул. Правительства сдались. Армии обратились в пыль. Толпы бежали в никуда.

Но здесь, в грязном переулке на окраине мертвого города, русский офицер только что доказал теорему обратного. Броня Творцов имела трещины. Их эссенция могла быть уничтожена.

Базальт поднял воротник куртки, пряча лицо от красного солнца. Он поправил лямки рюкзака и пошел туда, куда бежали все остальные — на восток, в сторону Уральских гор. Там, среди камня и тайги, старые правила войны снова вступят в силу. Побеждает не тот, чья технология совершеннее. Побеждает тот, кому нечего терять и кто умеет стрелять в зеркало, пока оно не начнет трескаться.

Глава 3. Свидетельство Степановны

Адреналин — скверный строительный материал для логики. Когда пульс зашкаливает за двести, а легкие горят от нехватки кислорода после спринта через мертвый город, мозг склонен хвататься за самые простые, шаблонные объяснения.

Алексей Базальт привалился спиной к шершавой бетонной стене мусоросборника во внутреннем дворе-колодце своего дома. Здесь пахло кислой капустой, кошачьими испражнениями и тем специфическим запахом старого советского жилья, который не смогли вытравить никакие ремонты. Тишина здесь была плотной, осязаемой. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем недавний грохот выстрелов в переулке.

Он перевел дух, стараясь унять дрожь в пальцах. Восемь патронов в магазине «Токарева». Один пустой магазин в кармане куртки. Дедовский пистолет грел бок сквозь ткань, но это тепло не приносило уверенности. Оно приносило осознание: он только что вступил в войну с законами физики и вышел победителем лишь благодаря чуду. Чудеса заканчиваются быстро. Особенно когда противник учится на ошибках.

«Военный переворот», — эта мысль билась в висках тупым молотком. Это было единственное рациональное объяснение, которое его тренированный ум мог переварить. Отключение спутников связи? РЭБ нового поколения, о котором не писали даже в закрытых сводках. Багровое небо? Атмосферное аэрозольное распыление для маскировки выдвижения стратегических бомбардировщиков или ракет. Люди, бегущие в панике? Психотропная атака, вызвавшая массовую истерию. А тот зеркальный истукан… новейшая разработка экзоскелета с системой оптической мимикрии и нелетальным звуковым оружием. Пуля попала в генератор поля, произошел сбой питания брони. Вот почему он упал. Логично. Чисто по-человечески.

Алексей усмехнулся разбитыми губами. Версия трещала по швам, как старая фанера, но она позволяла ему оставаться солдатом регулярной армии, попавшим в зону контртеррористической операции, а не психом, стреляющим по инопланетянам из антикварного железа.

Нужно было укрытие. Нужно было гражданское лицо, способное подтвердить теорию госпереворота. И нужно было понять, где находится ближайший опорный пункт полиции или Росгвардии. Если власть еще держится, там должны быть люди. Живые люди с рациями.

Дверь подъезда номер три встретила его кодовым замком, вырванным с мясом. Кто-то очень спешил попасть внутрь или выйти наружу. Алексей вошел в полумрак. Лампочки в плафонах были целы, но свет не горел. Он поднялся на второй этаж. Ковровая дорожка, которую жильцы годами пытались выбивать, теперь лежала волнами, покрытая слоем той же серой пыли, что и везде.

Квартира сорок два. Дверь обита дешевым дерматином, из-под которого местами торчал пожелтевший ватин. Рядом с дверью висела латунная табличка, начищенная до блеска: «В.И. Степанова» и ниже аккуратным курсивом: «Совет Ветеранов, кв. №42».

Степановна. Валентина Игнатьевна. Бывший начальник отдела кадров секретного приборостроительного завода, ныне — главная сплетница района, хранительница ключей от всех почтовых ящиков и неофициальный комендант жилого фонда. Женщина старой закалки, пережившая распад Союза, дефолты и реформы ЖКХ. Если кто и знает правду о том, куда увезли мэра и почему отключили воду, то это она.

Алексей поднял руку, чтобы постучать, но замер. Его чутье, натренированное выживать там, где выжить невозможно, подало сигнал тревоги. Что-то было не так с этой дверью. Он опустил взгляд. Зазор между дверным полотном и косяком был неравномерным. Обычно дверь Степановны закрывалась плотно, со звонким щелчком второго замка. Сейчас верхний угол отходил почти на сантиметр. Замок был вскрыт профессионально — без выломанных личинок, чисто. Но делали это второпях, не заботясь о сохранении геометрии двери.

Базальт прижался ухом к дерматину. С той стороны не доносилось ни звука. Ни работающего телевизора, ни радио, которое Валентина Игнатьевна обожала слушать на кухне во время готовки борща. Абсолютная звуковая депривация.

— Игнатьевна! — позвал он вполголоса, надавив на дверь. Старая древесина протяжно скрипнула. — Свои. Лейтенант Базальт. Открывайте.

Ответа не последовало. Только сквозняк потянуло из квартиры — холодный, затхлый, пахнущий валокордином и пылью. Страх ледяной иглой кольнул основание черепа. Степановна могла быть сердитой, властной, невыносимой, но она никогда бы не оставила входную дверь открытой настежь при работающих соседях. Для нее порядок был религией.

Алексей достал пистолет. Проверил наличие патрона в патроннике. Взвел курок большим пальцем. Звякнувший металл прозвучал в тишине подъезда как удар колокола. Он толкнул дверь бедром.

Запах усилился. К аромату старых газет и нафталина добавился резкий запах медицинского спирта и чего-то металлического, сладковатого, заставившего Алексея инстинктивно задержать дыхание. Запах свежей крови, смешанной с лекарствами.

Квартира была однокомнатной «распашонкой». Типичное жилище советской интеллигенции, законсервированное в восьмидесятых годах. Стенка «Хельга» с хрусталем, который никто никогда не доставал, кружевные салфетки на телевизоре, портрет Юрия Гагарина над диваном.

Но сейчас этот мир порядка был разрушен. Ящики письменного стола выдвинуты. На полу валялись фотографии в рамках — семейные снимки Валентины Игнатьевны, ее покойного мужа-капитана и сына, погибшего в Афганистане. Фотографии были растоптаны. Лицо мальчика на одном из снимков пересекала грязный след рифленой подошвы тяжелого ботинка.

— Так-так… — прошептал Алексей, медленно продвигаясь вглубь коридора, держа ТТ перед собой двумя руками. — Значит, все-таки мародеры. Быстро сработали. Никакой чести.

Он заглянул на кухню. Здесь картина хаоса дополнилась деталями. Банки с соленьями, которыми была забита кладовка, стояли прямо на линолеуме. Огурцы и помидоры вытекли из разбитых стекол, образовав липкое красное озеро. Но внимание лейтенанта приковал стол. На клеенчатой скатерти лежал раскрытый паспорт. Фотография Валентины Игнатьевны смотрела строго и осуждающе. Рядом — пенсионное удостоверение. А поверх них — длинный кухонный нож. Тот самый, которым она обычно разделывала мясо. Лезвие ножа было чистым. Слишком чистым. Его явно протерли.

Базальт почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Мародеры не оставляют документы на столе. Мародеры не протирают ножи. Они берут ценности и уходят. Это оставило нечто другое. Или некто другой.

Из большой комнаты донесся тихий звук. Не всхлип. Не стон. Сухой, ритмичный скрежет. Как будто мелом проводят по грифельной доске, но гораздо быстрее и суше.

Алексей переместился к арочному проему, ведущему в гостиную. Прижался к косяку. Скрежет прекратился. Наступила пауза, наполненная звоном в ушах. — Выходи с поднятыми руками! — голос лейтенанта прогремел в тишине, усиленный напряжением нервов. — Живо! Работает спецназ!

Скрежет возобновился, но теперь к нему добавилось тяжелое, влажное дыхание. Хриплое, астматическое, исходящее откуда-то снизу.

Базальт шагнул в комнату, готовый выстрелить в любую тень. То, что он увидел, заставило его палец замереть на спусковом крючке. Мозг военного отказывался классифицировать увиденное. Файл помечен «Ошибка данных».

Валентина Игнатьевна сидела в своем любимом кресле с высокой спинкой. Ее любимый халат в цветочек был расстегнут. Но дело было не в одежде. Ее левая рука лежала на подлокотнике. Правой руки не было по самое плечо. Культя была перетянута поясом от халата, сквозь который проступило огромное багровое пятно. Кровь уже свернулась, превратив ткань в жесткую корку. Рану прижгли. Причем прижгли чем-то настолько горячим, что края плоти сплавились в глянцевый черный рубец.

Старушка качалась взад-вперед. В руках она сжимала вязальные спицы. Две длинные алюминиевые спицы. Она водила ими друг о друга — именно этот сухой, невыносимый звук слышал Алексей. Раз-два. Раз-два. Монотонно. Механически.

Глаза Валентины Игнатьевны были открыты. Зрачки превратились в крошечные черные точки посреди мутной белесой пелены катаракты. Она смотрела прямо на Алексея, но казалось, смотрит сквозь него, в какую-то точку за стеной, где разворачивается конец времен.