Эльмира Шабурова – Аннунаки идут... (страница 1)
Эльмира Шабурова
Аннунаки идут...
Глава 1. Эхо в костях
Сигнал пришел не по радио и не через спутники связи, которые к третьему дню Великого Молчания превратились в бесполезные куски мертвого кремния на орбите. Он ударил прямо в затылок майора ВДВ Андрея Соколова, когда он пытался развести огонь из отсыревших обломков пластикового паркета в разгромленной гостиной своей бывшей квартиры на окраине Новосибирска.
Это была не мысль. Мысль можно прогнать, списать на усталость или контузию десятилетней давности. Это было физическое ощущение чужеродного кода, вплавленного непосредственно в синапсы. Словно кто-то взял его мозг — сложный, несовершенный, но принадлежащий только ему механизм — и вставил в него раскаленную флешку.
Сначала пришла боль. Ослепляющая, белая вспышка за глазами, заставившая выронить зажигалку. Пальцы сами собой скрючились, сдирая ногти о линолеум. Соколов зарычал, пытаясь выдавить чужой звук из собственной гортани. А затем пришло Знание.
Оно легло поверх привычной картины мира грязным, тяжелым одеялом. Майор видел перед собой обугленный угол дивана, лужу талой воды, натекшую с потолка, и автомат АК-12, прислоненный к стене. Но теперь сквозь эти предметы проступала их истинная суть. Диван был набором углеводородных цепей, вода — скоплением полярных молекул, а сталь автомата кричала о примесях марганца и хрома. Мир лишился иллюзий, названий и смыслов, оставив лишь голую физику и химию. И над всем этим висела формула распада.
— Тринадцать минут, — прохрипел Соколов, глядя на часы. Его голос звучал ровно, механически, лишенный всякого человеческого страха. — До полной остановки сердца. Гемоглобин теряет способность связывать кислород. Митохондрии прекращают выработку АТФ. Клеточные мембраны коллапсируют при температуре тела.
Он говорил это не потому, что внезапно стал врачом-диагностом. Информация просто транслировалась в его сознание, как бегущая строка на экране банкомата.
За окном, выходящим на забитую брошенными автомобилями улицу, небо больше не было небом. Третьи сутки там пульсировала багровая опухоль. Грозовые фронты не двигались с запада на восток, они стояли вертикально, словно гигантские столбы соленой воды в невесомости. Молнии били не вниз, ища землю, а вбок, прошивая само пространство длинными черными шрамами. Воздух пах озоном так густо, что им невозможно было дышать — легкие мгновенно покрывались ледяной коркой химического ожога.
Соколов поднялся. Боль в затылке отступила, сменившись леденящей пустотой. Чужой протокол полностью перехватил управление вегетативной нервной системой. Паника, ужас, отчаяние — все человеческое сгорело в той белой вспышке. Остался оператор. Биологический терминал, которому дали последние инструкции.
Майор подошел к окну. Город внизу умирал красиво и страшно. Не было криков, не было взрывов мародеров — Великий Хаос первых суток уже выгорел, оставив после себя звенящую тишину и сизый дым. Люди просто падали там, где стояли. Водители засыпали за рулем своих «Тойот» и «Лад», касаясь холодеющими руками клаксонов, отчего над Новосибирском стоял монотонный, сводящий с ума гул. Матери отпускали руки детей, чтобы осесть на асфальт бесформенными куклами. Их убивал не вирус и не радиация. Их убивало отключение. Тот самый сигнал, который сейчас переваривал остатки личности самого Соколова.
Его взгляд зацепился за движение. Далеко, возле недостроенной высотки на другой стороне проспекта, метнулась быстрая тень. Она перемещалась рывками, игнорируя законы инерции. Существо то застывало в воздухе, то преодолевало двадцать метров за долю секунды. Оно не бежало по воздуху — оно переподключало координаты своего тела в локальной сетке пространства.
Соколов знал, кто это. Вернее, Протокол знал.
Пальцы Соколова, действуя абсолютно автономно от его воли, отстегнули магазин АК-12. Проверили наличие патронов. Семьдесят шесть бронебойных сердечников калибра 5.45. Смехотворно. Попытка комара остановить бензопилу.
Протокол внутри головы оценил ситуацию.
Соколов улыбнулся краем рта. Впервые за три дня его лицевые мышцы сократились без внешней команды, повинуясь какому-то древнему, первобытному остатку сарказма. Самоликвидация. Как официально звучит слово «смерть».
Он передернул затвор и шагнул к выходу из квартиры.
Улицы встретили его запахом озона и сладковатой вонью некроза. Соколов шел по проспекту Димитрова ровным, механическим шагом, каким ходят патрульные дроны. Его глаза сканировали пространство, разбивая его на сектора обстрела, вычисляя углы падения теней и плотность завалов. Автомат лежал в руках удобно и привычно, став единственным островком реальности в сошедшем с ума мире. Металл успокаивал. Металл подчинялся законам физики, а не воле пришельцев.
Гул автомобильных клаксонов становился громче по мере приближения к центру города. Это был реквием. Симфония миллиардов оборванных жизней. Соколов переступил через тело девушки-курьера. Ее ярко-розовый рюкзак с логотипом доставки еды валялся рядом, из пробитого термоса вытек холодный кофе. На лице курьера застыло удивление. Она умерла, вероятно, проверяя телефон — сообщение от системы «Заказ отменен» так и осталось гореть на разбитом экране.
Соколов пнул рюкзак ногой. Ему хотелось ярости. Хотелось ненависти к тем, кто переписывал правила игры посреди матча. Но вместо эмоций внутри работал только холодный процессор. Он дошел до пересечения с улицей Ленина. Площадь перед Театром оперы и балета представляла собой кладбище элитных автомобилей. Здесь всегда парковались дорогие внедорожники и представительские седаны. Сейчас их лакированные борта были исцарапаны ногтями тех, кто в панике пытался укрыться внутри, прежде чем электроника машин тоже сошла с ума, заблокировав двери навсегда.
Искари появился прямо из воздуха в двадцати метрах над землей.
Для человеческого глаза это выглядело как сбой видеоряда. Вот пустое серое небо, затянутое свинцом, а вот — фигура, сотканная из ртути и синего статического электричества. Рост под два с половиной метра. Вместо лица — гладкая зеркальная поверхность, в которой отражалось перекошенное багровое небо Сибири, но не отражался сам Соколов. Три красных визирных точки медленно скользили по этой зеркальной маске, сканируя периметр.
Аннунак не носил брони. Броня была частью его биологии — хитином и жидким металлом одновременно. За спиной существа лениво переливался гравитационный купол, искажающий перспективу. В одной руке Искарь держал предмет, похожий на стилизованного скарабея, сделанного из черного обсидиана. Скарабей слабо шевелил лапками.
Соколов вскинул автомат. Приклад плотно уперся в плечо. Мушка совместилась с целиком. Ровное дыхание — вдох на четыре счета, выдох на шесть. Базовая стрелковая подготовка, вбитая в мышечную память годами учебок.
— Огонь на подавление, — вслух произнес майор. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло от озона.
Тишину разорвал треск очереди. АК-12 забился в руках живым зверем. Гильзы зазвенели по растрескавшемуся асфальту. Трассирующие росчерки устремились вверх. Снаряды вошли точно туда, куда целился Соколов — в центр грудной клетки пришельца. Бронебойные сердечники должны были превратить внутренние органы любого земного существа в фарш.
Искари даже не пошевелился. Красные визиры на его гладком лице на мгновение зафиксировались на человеке. Пули достигли цели. Они врезались в мерцающую оболочку вокруг груди аннунака, вспыхнули ослепительно-белым светом и испарились, не оставив даже царапины на зеркальной поверхности. Воздух наполнился запахом жженой меди.
Черный обсидиановый скарабей в руке пришельца дернул крыльями. Этого движения хватило, чтобы мир для Соколова снова моргнул. Пространство потеряло вязкость. Расстояние в двадцать метров между ним и аннунаком исчезло. Воздух с хлопком заполнил образовавшуюся пустоту, едва не разорвав барабанные перепонки майора.
Аннунак оказался вплотную. Зеркальное лицо нависло сверху. Соколов увидел в нем свое отражение — бледное, покрытое копотью лицо военного, которое стремительно превращалось в маску мертвеца. Красные визиры смотрели прямо ему в зрачки.
Майор понял, что сейчас умрет. Протокол равнодушно констатировал разрыв нейронных связей. Но палец, сведенный судорогой на спусковом крючке, нажал на него еще раз в последний, отчаянный, чисто человеческий жест неповиновения.
Автомат сухо щелкнул. Патроны закончились.