Эллисон Майклс – Пожелай мне попутного ветра (страница 8)
На нашем счету всегда числилось не меньше двадцати жокеев, участников бегов и конкура, но в этом году это число чуть сдулось, точно проколотый воздушный шарик. Многие переметнулись в другие конюшни, нашли себе более успешных и денежных спонсоров или махнули на запад, а то и вовсе за океан.
Если малыш Скотти лишь дважды участвовал в заездах и пока не принёс нам ни одной победы, а только траты и надежды, то Лоренс Элвуд сыскал для «Алькасара» славу ещё десятилетие назад. Я помнила, как он приехал к нам на подержанном «Вольво», с горящим сердцем выступать. Невысокий, щуплый, как и все жокеи. Я тогда только оканчивала старшую школу и раздумывала, стоит ли следовать по пути сверстников и отсылать заявки в университеты или же остаться с отцом и посвятить свою жизнь «Алькасару», как в своё время сделал он.
Я осталась. Примеряла на себя форму жокея и тренировалась вместе с Лоренсом, исследуя совершенно новое для себя поприще. Он был старше на одиннадцать лет и не подошёл многим конным клубам именно в силу возраста, но для Маккоев никогда не имели значения ни рост, ни цвет кожи, ни возраст.
Первые медали мы тоже завоёвывали вместе. Падение перечеркнуло мою успешную карьеру, а Лоренс пошёл дальше. Было жалко отпускать такого матёрого, рвущегося в бой жокея, но рано или поздно это должно было случиться. Даже море порой отступает от берега.
Вырулив с ипподрома, мы тандемом тянулись следом за стареньким джипом дяди Джима в сторону дома. Как только мы съехали на 485 шоссе и Уайлдсборо сменился знакомыми пейзажами Веддингтона, на душе стало чуточку легче. Дом всегда лечит, тем более этот живописный край, что всегда растапливал сердце. Даже такое зачерствелое и бурлящее, как у моего отца.
Краем глаза я заметила, как он расслабился и перестал проклинать Бобби Брюлле, Лоренса и весь мир вместе взятый. Он любовался красотами за окном, словно здешний король, наслаждаясь ветерком, теребящим его чуб.
Здесь горизонты простираются бесконечно, а окаймленная лесами и полями земля кажется живой – как сердце, бьющееся в такт ветру и шелесту листьев. В солнечные дни река Вэддингтон тихо течет через город, отражая голубое небо и пушистые облака. Этакое зеркало, содержащее все невидимые мечты этого уголка юга. Осенью, когда деревья меняют свои цвета, вся округа превращается в яркую палитру – золотистые, алые, оранжевые оттенки наполняют воздух теплотой и уютом. А зимой, покрытая снегом, она выглядит как заснеженная сказка, в которой даже самая обычная улица окутывается волшебством. Но весной… весной Веддингтон цветёт, как клумбы миссис Шеффилд, пока в них не прилетает статуэтка или разбитый кусок стекла.
Отец сам занялся Фрэнсисом, отвёл его в стойло к остальным лошадям и взялся за дело – тяжёлая работа в конюшне или поле всегда уравновешивала его маятник души, остужала пыл, как ледяная вода. Из открытых ворот слышался его бубнёж. Дядя Джим и Брайс вылезли из джипа и косо посмотрели на меня.
– Может, стоит с ним поговорить? – поинтересовался дядя Джим, складывая руки на груди.
– Думаю, лучше ему побыть одному. Это он так переживает всё случившееся. Волнуется за Скотти и злится на Лоренса.
– А с ним-то что? – хмыкнул Брайс.
– Уходит от нас. Да и вообще из конного спорта.
– После сегодняшнего это и не удивительно, – покачал головой Джим, вспоминая пережитый ужас, скомканное тело малыша Скотти под тушей грузного коня, верещание сирен на горизонте. – И после того, что случилось с тобой…
– Это дело прошлое, – отмахнулась я и двинулась в сторону дома, мечтая принять души и переодеть пропитанные потом и страхом вещи.
Но я не успела даже подняться на крыльцо – в ворота «Алькасара» влетел крошечный, красный «Форд Фиеста». Как муха влетает в окно – резко, так, что не словишь за быстрые крылья. Не заглушая двигателя, водитель распахнул дверцу и выпрыгнул нам навстречу, заставив три головы одновременно повернуться.
Я впервые в жизни видела эту взволнованную, взъерошенную и чем-то озлобленную женщину. Малюсенькая, как машина, на которой пригнала, она могла бы с лёгкостью затеряться среди шестиклассников, но сейчас яростно упёрла руки в бока и прожигала дыры в дяде Джиме. Собранные в пучок волосы растрепались по лицу паутинками. И без того тонкие губы стали совсем незаметны от того, как плотно она их сжала.
– Лоретта, – дядя Джим шагнул к гостье. – Мне очень жаль, что так случилось.
– Тебе жаль?! Засунь свою жалость знаешь куда?! – палец уткнулся в грудь дяди Джима, но будь её воля, женщина врезала бы туда кулаком.
– Что здесь происходит? – вмешалась я, забыв о душе.
– Что происходит?! По вашей вине мой сын сейчас борется за жизнь!
– Элла, это мама Скотти, – объяснил дядя Джим, и всё встало на свои места.
Злость и страх этой женщины сразу обрели смысл. Вот только вымещать на нас все эти чувства казалось неправильным. Не мы столкнули двух лошадей, не мы отправили её сына в этот спорт. Наоборот, мы всячески оберегали Скотти в его начинаниях, заботились о нём и его коне, как о своей семье. Но человеку всегда нужно найти виноватого.
– Вы обещали заботиться о нём, Джим! И что я получаю! – махала руками Лоретта Браун. – Переломанного и искалеченного сына! Да я вас засужу!
– Лоретта, послушайте…
– Нет, это ты послушай, девчонка! Скотт – мой единственный сын. И сейчас он одной ногой в могиле, потому что однажды ещё ребёнком увидел, как твой папаша побеждает в Кентукки Дерби. Я просила Клинта отговорить его от этого спорта, но тот был только рад принять в свои ряды новое пушечное мясо.
– Уверяю тебя, Лоретта, всё было не так. Этот спорт сам по себе опасен. Твой сын знал, на что идёт.
Дядя Джим положил руку на плечо мамы Скотти и попытался увести её куда-нибудь, но та только увернулась от этого утешительного жеста.
– Я обещаю вам, что вы ещё поплатитесь!
И «Форд Фиеста» так же быстро упорхнул из «Алькасара», как и появился, оставив нас задыхаться выхлопными газами, чувством вины и страхом. .
Глава 4
Солнце отметило высшую точку на небесах ещё пару часов назад, а теперь плавно, но верно клонилось к горизонту, темнея от жёлтых оттенков к красному спектру. Как отец не мог усидеть в четырёх стенах и вынести своих мыслей, так и мне хотелось выбраться на свободу.
Приняв душ и переодевшись в свежую рубашку, я надела шляпу, чтобы спрятаться от косых солнечных лучей, что станут заглядываться на меня к вечеру, и вошла в конюшню. Запах сена и кожи обласкал ноздри – как же я любила этот аромат, как модницы Нью-Йорка любят «Шанель номер пять». Я пропиталась им с рождения и уже не представляла, что можно пахнуть как-то по-другому.
Отец возился где-то в дальнем конце конюшни, подсыпая овса в кормушку Джоя. Рубашка пропиталась потом и навозом, руки почернели, на джинсах появились пыльные пятна. Подавив в себе желание подойти и помочь, я отворила загон Дарби и коснулась тёплой кожи кобылы.
Спросите любого коневода, есть ли у него любимчики, и он слукавит. Клинт Маккой, как и Джим Гринвилл, всегда говорили, что в семье нет любимчиков, но я им не верила. Хотя бы потому, каким вкрадчивым и ласковым становился голос отца, когда он нашёптывал что-то на ухо Джою, нашему голландскому теплокровному скакуну – никогда не видела, чтобы он так шептался с Максвеллом или Иберией. А Джим всегда приносил лишнее яблоко Максимусу, хотя тот едва ли заслуживал ещё угощения.
Дарби же всегда была
Американский пейнтхорс Дастан, наш король выездок с шестью золотыми и тремя серебряными кубками. Он покорил не только множество манежей по всей стране, но и Голливуд! Этот пятнистый красавчик снимался в двух вестернах и заработал актёрский гонорар.
Голландский теплокровный жеребец Джой, статный великан с лоснящейся тёмно-коричневой шкурой, точно облитый чёрной смолой. Своё он отработал сполна, отслужив кровью и потом одиннадцать лет на скаковых аренах. Пожилой и уставший, он всё ещё занимал королевское место в этой конюшне и сердце моего отца, который собственноручно растил и воспитывал Джоя, как четвероногого сына.
Иберия, наша восьмилетняя кобылица одной из самых красивых пород, аппалуза. Королева родео, ни раз путешествующая в Техас на соревнования, Иберия также отличилась в других видах спорта: конкуре и выездке. Самая универсальная и самая капризная из наших питомцев, но заслужившая своё звание королевы.
Ещё у нас были миссурийский фокстроттер Максвелл, «ирландский охотник» Максимус, андалузцы Бенито и Боливар, пони для самых маленьких гостей… И только Дарби не вписывалась в общий антураж чистокровности и аристократичности.
Отец буквально подобрал её по пути домой. Лошадь металась в поле, чем-то перепуганная до полусмерти. Успокоив и приютив её, отец два месяца пытался отыскать законного хозяина: по старинке расклеивал объявления, давал сводки в газеты и запускал сарафанное радио среди знакомых-коневодов. Возил блудницу на воскресные ярмарки – вдруг кто разглядит в кобыле свою. Я же пыталась помочь, но более современными способами, но даже интернет не справился. И Дарби осталась с нами.