Эллисон Майклс – Пожелай мне попутного ветра (страница 7)
Правая нога Фрэнсиса оступилась, подогнулась и потянула всю тушу вниз. А с ней и малыша Скотти, лицо которого вытянулось ужасом.
– Нет, вы только посмотрите! Лидер гонки упал! Не может быть! – вопил ведущий, пока зрители заводились от такого накала страстей.
Я прижала ладони ко рту, чтобы не завопить от ужаса. Я знала, к чему может привести такое падение. Противники без зазрения совести понеслись вперёд, вырывая победу друг у друга из копыт, пока наш Скотти кубарем катился по земле. Несколько раз он треснулся головой о твердь – шлем оказался бесполезен, когда слетел с подбородка и мячиком покатился прочь. Ржание содрогнуло каждый мой нерв – так плачут лошади от боли или горя. И Фрэнсис сейчас явно болезненно кричал, пока его шкура весом в пятьсот кило приземлялась прямо на наездника. Скотт скрылся из вида под телом лошади. Его раздавило половиной тонны живого веса.
Прозвучал финальный гонг. Гонка закончилась. Но толпа и не думала победоносно вопить. Всё погрузилось в молчание, точно по усопшему. И только стук моего сердца напоминал, что я всё ещё жива.
***
Глава 3
Никто в здравом уме не бросится на скаковую дорожку, пока турнир не закончится. Пока не объявили, что все жокеи прибыли к финишу, все ставки сыграли, все получили свой хлеб и зрелища и могут быть свободны.
Но едва прозвучал победоносный гонг, едва морда скакуна Райана Палмера пересекла финишную черту, как я одним махом перепрыгнула через перила и уже мчалась по песчаному стадиону в сторону перевернувшегося всадника. Победителю не дали насладиться фурором – возбуждённый ропот обратился жалостливым вздохом. Всё внимание приковалось не к финишу, а к самому старту, где без движения лежал раздавленный жокей и неистово ржала лошадь, никак не способная найти точку опоры и перевернуться. Фрэнсис качался, как буй в шторм, и издавал душещипательные звуки каждый раз, как больная нога касалась земли.
Несмотря на давнюю травму, которая всю оставшуюся жизнь будет давать о себе знать, я первой домчалась до места происшествия. Широкие штанины джинсов цеплялись друг за друга, а грудь жгло страхом за жизнь Скотти. Эта короткая пробежка вымотала меня сильнее, чем я могла вообразить – из смешанного адреналина и паники получается убийственный коктейль.
– Скотти! Скотти, ты меня слышишь? – ещё с расстояния стала звать я, пока ведущий пытался отвлечь толпу и вызывал бригаду медиков.
Упав на колени перед перепуганным конём, я положила руку на его блестящую светло-коричневую шерсть и попыталась погладить.
– Тише, тише, Фрэнсис, – умасливала я, дрожа точно в мороз. – Ты должен успокоиться. Ничего страшного не произошло.
А сама думала об обратном. Меня колотило опасением, что каждое движение жеребца всё сильнее вгоняет тело Скотти в землю. Я видела лишь ворох одежды красного цвета с вышитым «Алькасар» на спине да кусок белой ткани с номером «7». Такие метки надевали участникам на предплечья. Цифра подрагивала туда-сюда от каждой попытки Фрэнсиса встать на копыта. От звуков моего голоса конь немного успокоился и оставил попытки вскочить. Боль перестала ослеплять его, затуманивать разум.
Любая лошадь обладает тонкой чувствительностью и чуткостью. Они способны уловить даже самые скрытые эмоции человека – особенно страх.
Когда наездник дрожит от волнения, сердце бьётся ускоренно, а дыхание становится неустойчивым, – животное моментально ощущает эту невидимую волну тревоги и само утопает в ней без спасательного жилета. Страх передаётся по капиллярам, по маленьким тросам, невидимо соединяющим два сердца в одно целое.
И если лошадь почует тревогу, она сама может начать нервничать, ощущая этот энергетический сдвиг. В её мягких глазах живет искра понимания – напоминание: доверие и спокойствие нужны обоим.
И потому истинное мастерство наездника – научиться хранить внутренний покой. Я училась этому годами и теперь вспоминала, как это делается.
Толпа продолжала смаковать момент, предвкушая, как потом станет рассказывать знакомым об увиденном или даже даст пару слов в интервью какому-нибудь каналу, мечтая, чтобы его показали на большом экране.
В нашу сторону уже мчалась бригада в медицинской форме с чемоданчиками наперевес. Им нужно как можно скорее добраться до пострадавшего, пока не стало совсем поздно. Если
Но он всё ещё чуял страх, который выделяла каждая моя пора. Они всё чуют и всё знают. Моё волнение передавалось Фрэнсису по невидимым нитям натяжения, и мне нужно было во что бы то ни стало ослабить их. Я попыталась дышать ровнее и угомонить рвущееся в полёт сердце. Через пару мгновений пульс чуть умерил скорость, голос перестал визгливо наполнять воздух страхом.
– Фрэнсис, ты должен помочь мне, – упрашивала я, поглаживая уже его шею. Многие лошади от этого успокаивались. – Не заваливайся на спину, аккуратно подайся ко мне, вот так.
Вряд ли конь с бешеными глазами понимал меня. Шоры не позволяли ему видеть ничего кругом, лишь моё лицо, излучающее мнимое спокойствие. Голос и небольшое натяжение вожжей сделали своё дело – несмотря на терзания плоти, Фрэнсис рывком придвинулся ближе ко мне, снимая вес со своего наездника. За большущей фигурой коня я не видела, во что превратилось тело малыша Скотти. Но жизнь его уже оказалась в руках медиков.
Те обступили потерпевшего с трёх сторон, разложили свои ящички и стали громко переговариваться, выкрикивая предположения, симптомы и показатели, наспех снятые с почти бездыханного тела.
– Дышит, пульс есть, – услышала я. – Слабый, но уже что-то.
Я смотрела на медиков, на красную жокейскую форму, на ложи напротив и почти ничего не видела. Но могу поклясться, что заметила, как улыбался человек в шляпе. Бобби Брюлле и не думал переживать вместе с остальными, а просиживал штаны в своей люксовой ложе и курил сигару, пуская дым и удовлетворённые взгляды в нашу сторону. А может, мне только показалось…
Следующие полчаса прошли как в тумане. Мы пропустили церемонию вручения – нам там делать было нечего, зато Бобби наверняка всласть порадовался своим победам. Два из двух – о таком можно только мечтать.
Трибуны опустели, ложи смотрелись дико без людей, заброшенно без хлопков в ладоши и криков. Скотти забрали на скорой в ближайшую больницу, предварительно поставив неутешительный диагноз: сотрясение, перелом позвоночника и обширная гематома лицевой области. Помимо всего прочего. Пока карета скорой поглощала в себя носилки со Скотти, толпа наблюдала со стороны, отец, дядя Джим и Брайс ходили вокруг, выясняя обстоятельства и куда направят пострадавшего. Я же продолжала сидеть рядом с Фрэнсисом и гладить его шелковистую шкуру.
Как только мигалки стихли за поворотом, занялись и нами. Раненного коня осмотрели на месте и потихоньку увели с глаз долой. Фрэнсиса разрешили забрать через час из лазарета – ветеринар, дежуривший на скачках, дал добро на его «выписку».
– Всего лишь растяжение, – уверил он нас, отчего, впрочем, легче не стало.
Фрэнсис принадлежал Скотти, но, пока тот был не в состоянии распоряжаться его дальнейшей судьбой, отец решил забрать жеребца в «Алькасар» и присмотреть за ним, пока хозяин не придёт в себя и не сможет сам заботиться о лошади. Он специально сделал акцент на «когда», а не «если»…
Отца всё не было, пока мы ждали справки, запирали Фрэнсиса в перевозке и готовились отправляться в побеждённый путь домой. Он появился через двадцать минут весь пылающий красным пламенем, точно его подожгли где-то по пути, и даже ушат воды не смог бы его потушить. Если бы ему попался ещё один брошенный стакан с газировкой или голова Бобби Брюлле, то он обязательно пнул бы их своим сапогом. Но вместо этого он забрался в кабину пикапа и хлопнул дверью так сильно, что сотряслись стёкла в домах на другом побережье.
– Ты что-то узнал о Скотти? – встревоженно спросила я, не спеша заводить двигатель.
– Я кое-что узнал о Лоренсе, – почти выплюнул он в ответ. – Встретил его на свою голову! Этот предатель заявил, что больше не будет участвовать.
– Почему?
– Сказал, что своё отскакал и теперь хочет побольше времени проводить с семьёй.
– Он имеет на это право.
– Да он просто струсил после случившегося с малышом Скотти.
– На это он тоже имеет право.
– На трусость?
– На здравый смысл… На трусость… Называй как хочешь. Он двенадцать лет в седле, принёс немало побед «Алькасару» и заслужил посвятить оставшуюся жизнь себе и близким.
– А мы лишились сразу двоих жокеев.
Буквально выросший среди покладистых жеребцов, мой отец частенько проявлял удивительное упрямство ослов. Сейчас его было не переубедить, может позже, когда пар выйдет из него, как из носа чайника, остывающего на кухне. Мне нечем было крыть аргументы Клинта Маккоя, потому что он считал, что его карта всегда выигрышная. Я вздохнула и повернула ключ зажигания – пикап забухтел так же громко, как и мой недовольный пассажир.
Потеря одновременно Скотти Брауна и Лоренса Элвуда, несомненно, ударяла по «Алькасару». За нашу небольшую империю выступали многие спортсмены, выбрав наши конюшни и наше имя после того, как нашли там пристанище и приветливую площадку для совершенствования своих навыков.