Эллисон Майклс – Пожелай мне попутного ветра (страница 11)

Поддавшись угрозе, Брайс отпустил мою руку, всё ещё сжигая меня адским пламенем своих глаз. Слишком быстро его развезло от нескольких стопок алкоголя, или это злость затуманила ему разум? Не знаю, пустила бы я угрозу и бутылку в ход, но грудь сотрясалась от бешеного пульса. Сегодня Брайс был сам не свой и напугал меня до чёртиков.

– Пора бы тебе уже жить дальше, Брайс, – бросила я вместе с десяткой на стойку и вышла из «Гавайского вечера» прямо на пустынный проулок Северной Каролины.

Дарби почуяла моё приближение и приветственно заржала, махнув головой. Но не успела я сделать к ней и пары шагов, как кто-то дёрнул меня за плечо. Брайс… Я и не слышала, как он бросился за мной следом. Шаги за спиной заглушала музыка невпопад из вереницы баров, так что я была не готова к тому, что дьявольская сила развернёт меня на сто восемьдесят градусов.

– Жить дальше, говоришь? – на повышенном тоне переспросил Брайс. – Столько лет я пытаюсь жить дальше, но ты всюду. Ты переполняешь мою жизнь, мою голову и не даёшь мне покоя. Ходишь вся такая непреступная и делаешь вид, что не знаешь, что я к тебе чувствую. А могла бы хоть раз открыть глаза и увидеть, какой я на самом деле! Я изменился, теперь мне есть что тебе предложить! И ещё будет…

– И что же?! – едко спросила я, впервые в жизни с отвращением глядя на человека, с которым росла и взрослела плечом к плечу. – Злость, пьянство и страх?

– Я бы столько мог тебе дать!

– Но я не могу тебе дать ничего взамен, как ты не поймёшь?

– Но ты могла бы попытаться.

– И это был бы обман, ты ведь понимаешь? – как можно мягче говорила я, не собираясь ещё больше бередить чужие чувства. Хотела бы я, чтобы сердце Брайса Гринвилла заходилось вот так по кому-нибудь другому.

– А если я хочу обмануться хоть раз? – крикнул он в небо и вскинул руки. Алкоголь сильно ударил ему в голову, заставляя вести себя так, как он никогда не вёл.

– Прости, но я…

И тут горячие, солёные губы не дали мне договорить. Впились в меня со всей страстью и отчаянием, на которые были способны. Стали напирать, давить, жалить. От неожиданности я не сразу попыталась вырваться, но сталь мужской хватки удерживала меня на месте. Брайс зажал меня в тиски, обезоружил и обезвредил, сжимая предплечья так, что я не могла пошевелиться. Он напирал и пытался получить всё, что мог урвать за несколько секунд.

Согнув ногу в колене, я со всего маху врезала ему между ног. Удав отпустил жертву. Хваткие руки Брайса сползли с моих плеч и обессиленно полетели вниз. С болезненным стоном он упал на колени и посмотрел на меня снизу вверх.

– Больше я никогда не подойду к тебе, – не знаю, какая боль в нём преобладала: физическая или душевная, но голос надрывно дрожал. – Я мог подарить тебе своё сердце, но ты его растоптала. Беги, Элла, как всегда сбегала от меня. А я больше за тобой не погонюсь, никогда.

– Прости, Брайс…

Хотела бы я сказать что-то ещё, но вырвалось лишь повторное:

– Прости…

Я оставила Брайса на траве, а сама вскочила в седло, припустила Дарби в сторону «Алькасара» и прищурила глаза от яркого вечернего солнца, что мигало из-за верхушек далёких деревьев. Дарби отдохнула и теперь мчалась во весь опор, точно знала, что я расстроена Брайсом, отцом и этим днём, который никак не хотел заканчиваться.

Мы почти влетели в ворота «Алькасара», притихшего в вечерних сумерках. Все работники разошлись по домам, чтобы завтра утром вернуться вновь. Оставив Дарби у входа в конюшню, я забежала внутрь, надеясь отыскать отца за работой, но прошло уже два часа, и, видимо, даже ярость Клинта Маккоя нашла свой выход, раз внутри никого не оказалось. Только мягкие носы в стойлах, только шорох копыт по запорошенным сеном загонам.

Ветер, бьющий в лицо по пути домой, отрезвил меня окончательно, пусть и не вытряс всю злость и обиду на самого близкого человека, который всё это время врал прямо в глаза. Как прибой отводит толщи воды от берегов, так и прогулка верхом всегда успокаивала саднящую душу, тушила пылающий огонь сердца.

Подавив желание тут же нестись в дом и разбираться с отцом, я завела Дарби в её комнатушку, сняла седло и подпругу, но не стала тратить время на то, чтобы очистить их от пыли веддингтонских полей. Но с Дарби так поступать было нельзя – она моя компаньонка, но никак не железка. Протерев спину и бока кобылы влажной щёткой, я напоила старушку водой и подсыпала корма в ясли, но та даже не притронулась к угощению. Улеглась в углу и глядела на меня благодарными уставшими глазами.

– Спокойной ночи, девочка, – улыбнулась я, погладив её по загривку. – Завтра я принесу тебе что-нибудь вкусное.

Из всех угощений Дарби предпочитала не яблоки или морковь, и даже не кубики рафинированного сахара, за которые мой отец отхлестал бы меня прутом по пятой точке. Перезревшие, пахучие, мягкие бананы исчезали с ладони во рту Дарби так быстро, как неправильно лежащий кошелёк в кармане воришки. Только на коже оставался липкий след от её языка, зато в глазах её тут же скакали подслащенные чёртики.

Только я собиралась выйти из конюшни и выключить свет, как услышала странные звуки где-то в глубине. Чьё-то роптание, томительные стоны и тихое ржание. Я прошла по проходу между загонами, заглядывая в каждый с особой осмотрительностью. Максимус, Джой, Иберия… все с любопытством разглядывали мои передвижения и будто спрашивали, что я здесь забыла в такой час. Максвелл и вовсе наругался на меня с таким видом, словно кричал: «Если хочешь прокатиться на ночь глядя, это не ко мне».

Все они выглядели здоровыми, всё как обычно и бывает к вечеру – лёгкая усталость и вечерняя тишина разморила их, как дротик со снотворным. Даже Фрэнсис, всё ещё ошеломлённый событиями утра, для которого всё здесь было непривычно и незнакомо, смирно лежал себе с перебинтованной ногой, принимая реальность, как данное.

Но у последнего загона я остановилась. Дастан лежал на боку и тяжело дышал, точно только что пробежал не меньше двадцати километров без передышек и остановок у водопоя. Грудная клетка вздымалась кипящим вулканом, из которого вот-вот вырвется кипяток. Губы, сухие, как сено под палящим солнцем Северной Каролины, приоткрылись и тянули воздух с такой силой, словно эта порция кислорода на планете оказалась последней. Бока его гладкой, безупречной песочной шерсти подрагивали судорогами и потели, как кусок мяса, истекающий жиром. Что-то не так.

Я распахнула загон слишком стремительно, так что сама вздрогнула от громкого стука дверцы о стену. Почти упав на колени перед бедным животным, явно страдающем не от душевных недугов, я положила руку на беспокойную грудь и почувствовала толчки, стремительные и непостоянные, точно сердце забыло про счёт и сокращалось как ему вздумается.

– Что с тобой, Дастан? – прошептала я, осматривая тело коня на предмет ран или каких-то признаков недомогания.

Внешне жеребец казался полностью в порядке. Вот только дышал так, словно сейчас лопнет от потуги. Но глаза… эти две планеты, затянутые муками боли и страдания, воззрились на меня с мольбой о помощи. Покрасневшие белки источали влагу, и любой другой спутал бы её с настоящими слезами.

Я выросла среди этих прекрасных животных. Я знала о них то, чего не знали опытные скотоводы. Я считывала черты их характера, как свои собственные, любила их странные замашки и мирилась с привычками… Но даже я не могла сказать наверняка, что происходило с Дастаном. Что подкосило этого силача в самом расцвете сил.

– Я позову кого-нибудь, и тебе обязательно помогут, – заверила я коня и погладила по шее, но тот будто и не слышал.

Сердце неспокойно клокотало в груди, как пузырьки кипятка в ошпаренном чайнике. Выйдя на свежий воздух, я потёрла виски, выгоняя последнюю предательскую дозу виски из крови, лишь бы лучше соображать. В «Алькасаре» никого не осталось в этот час. Конюхи и ветеринары разбрелись по домам, даже миссис Шеффилд, полдня возившаяся с ранеными цветами на клумбе оставила свой пост и отправилась нянчиться с внуками. На территории проживали только мы с отцом, да Брайс в выделенном ему ещё пятнадцать лет назад домике на самом краю владений Маккоев. Только Джим съехал отсюда в свой маленький домишко на берегу озера Эфирдс – хотел на старости лет потешить натуру, которая не могла без природы и рыбалки.

Но от Брайса сейчас помощи не дождёшься, да и в следующие несколько недель я намеревалась избегать его, как загара в самый час пик. Он с приятелями допивал свой десятый стакан виски и вряд ли бы чем-то помог Дастану, даже если бы сильно захотел. Оставался отец, но я нигде не могла его найти. Поднявшись наверх, в спальню по другую сторону коридора от моей, я застала лишь заправленную постель и сквозняк, рвущийся из распахнутых окон. В кухне и столовой его тоже не было. Свет нигде не горел, и я было решила, что Клинт Маккой изменил самому себе и отправился на вечернюю прогулку на своих двоих, что делал так же редко, как прощал чужую глупость.

Нигде в доме не горел свет, но я попытала счастья и толкнула дверь в кабинет отца. В мрачном танце пылинок на слабом свету уличного фонаря, бьющимся из залатанного окна, я разглядела фигуру, сгорбленную над столом. Отец уснул прямо в кабинете над бумажками. Но вместо жалости к старику я почувствовала лишь новый прилив злости. Не усталость склонила отца. А бутылка початого виски «Харрис Каунти», ржаного, сладковатого и ядрёного, как сама преисподняя.