Эллис Батлер – Свиньи – всегда свиньи и другие рассказы (страница 3)

– Так я и знал! – воскликнул он. – Это мне стало ясно с первого вашего слова, мадам! Так вот: против голландского француза я ничего не имею. Если он француз-голландец, то пускай себе живет. А кто он такой?

– Право, не знаю, – ответила смущенная миссис Мелдун. – Он очень любезный человек и, кроме того, профессор.

– Есть разные профессора, произнес Майк.

– Конечно! – согласилась миссис Мелдун. – Он профессор по блохам.

Майк Фланнери ухмыльнулся себе в тарелку.

– Слышал я о таких, – заметил он. – Но только они профессора по всяким насекомым, а не по одному какому-нибудь сорту, миссис Мелдун, мадам! Вы, наверно, его не так поняли.

– Прошу прощения, мистер Фланнери, – возмутилась миссис Мелдун, но я вовсе не ошибаюсь. Профессор говорил именно о блохах.

– Неужели? – спросил Фланнери. Что же, может быть, это так и есть. Он, может быть, из тех, кого называют специалистами. Теперь таких много, и, очевидно, специальность этого француза – блохи. Это делается так, мадам: сперва все профессора – только профессора; потом кучка профессоров отделяется от остальных и становится профессорами по части насекомых; потом профессора по насекомым тоже разделяются, и один становится профессором по блохам, другой по навозным жукам, третий по жабам, четвертый – по крабам и так далее, пока у каждого сорта насекомых не появится собственный профессор. Их называют специалистами, и каждый из них знает о своих насекомых больше всех в мире. Может быть, этот ваш француз действительно профессор по блохам, как он говорит.

– Я думаю, что взрослому человеку лучше быть профессором каких-нибудь более крупных животных, чем блохи, – задумчиво произнесла миссис Мелдун, – но, конечно, вкусы разные.

– Вы меня не поняли, мадам, – сказал Майк, – это совсем не так; для профессора блохи могут казаться такими же большими, как дом. Он их изучает через телескоп, миссис Мелдун, который самую маленькую блоху увеличивает в миллион раз. Профессор возьмет блохастую собаку и начнет рассматривать в телескоп; тут уж каждая блоха кажется ему в десять раз больше собаки.

– Вот удивительно! – всплеснула руками миссис Мелдун.

– Конечно! – подхватил Майк Фланнери. – Благодаря такому увеличению профессор может годами изучать самых мелких насекомых, каждый день открывая в них все новые и новые красоты. Сегодня, скажем, он изучает какой-нибудь палец на задней левой ноге у блохи, завтра заносит его на карту, послезавтра снимает гипсовую маску, потом фотографирует, затем записывает все, что узнал об этом пальце, и целыми неделями и месяцами ведет переписку с другими профессорами во всех частях света, узнавая, как согласуется то, что он узнал о пальце левой задней ноги у блохи, с тем, что они знают о нем. Если же они не все согласны между собой, то он принимается за дело снова и проделывает все с начала; может случиться, что он умрет, дожив до девяноста лет и изучив только левую заднюю ногу блохи. Тогда другой профессор продолжает его дело и добирается до второй ноги.

– Неужели им за это платят? – удивленно спросила миссис Мелдун.

– А то как же? – ответил Фланнери. И большие деньги. Хороший профессор-специалист зарабатывает не меньше, чем агент компании экспрессов. Понятно, так и следует, прибавил он великодушно, потому что, изучая блох, они узнают, как выгонять микробов и как вырезать аппендицит, и пишут книжки: «Надо ли жениться» и тому подобное.

– Вы меня прямо поразили, Майк Фланнери, – вздохнула миссис Мелдун. – Вы, наверное, и сами один из таких профессоров, раз так много знаете. Итак, вы думаете, что я могу пустить этого французика и сдать ему комнату?

–Конечно, сочту за честь пожать руку такому человеку,– ответил Майк Фланнери. И таким образом профессор был принят в число жильцов миссис Мелдун. Фамилия профессора, который поселился у миссис Мелдун после неудачного сезона на Кони-Айленд [Кони-Айленд – грандиозный нью-йоркский луна-парк на острове], – была Джоколино. Он гастролировал с успехом со своими дрессированными блохами по Франции, даже в Париже, но сделал большую ошибку, привезя их в Америку. Профессор был маленький человечек, очень неразговорчивый. Вероятно, он молчал потому, что ему не везло. Он поставил свой багаж в отведенную ему комнату, и большую часть времени проводил в Нью-Йорке. Там Он разыскал земляков и пытался заключить заем на покупку белых ботинок, чтобы в них выступать со своими дрессированными насекомыми. Он очень холодно принял дружеские авансы Майка Фланнери и других жильцов. Он отказался дать объяснения о своей специальности и показать Майку в телескоп палец на левой задней ноге блохи. Когда он оставался дома после обеда, то не сидел на веранде, как все другие жильцы, а задумчиво шагал взад и вперед, куря одну папиросу за другой, разговаривая сам с собой и размахивая руками.

– Не знаю, что такое с профессором, – сказала как-то миссис Мелдун, когда они с Фланнери остались еще за столом, а другие разошлись.

Фланнери задумался.

– Я не люблю утверждать голословно, мадам, – промолвил он тихо, – но полагаю, что он что-то потерял, и это сильно повлияло на его мозги. С той самой минуты, миссис Мелдун, как вы мне сказали, что он профессор ученых блох, я тотчас же усомнился в здравом уме профессора. Смысл изучения блох я еще могу постичь, мадам, потому что так делают все теперешние профессора, но бессмысленно тратить время, чтобы давать блохам образование. Человек, который опускается до того, что становится блошиным учителем, учит их всяким премудростям: читать, писать, арифметике и даже, может быть, футболу, – это, как хотите, очень странно, миссис Мелдун, простите за откровенность. В кофейнике еще остался кофе, мадам?

– Немного осталось, мистер Фланнери! Позвольте, я вам налью.

– Я еще понимаю человека, который обучает лошадь, как тот голландец, о котором я как-то читал в воскресной газете, – продолжал Майк. Он учит ее читать, считать и так далее. И я могу найти смысл в обучении свиньи, потому что, мадам, как вы, наверное, знаете, наукой установлено, что человек может любить лошадь или свинью так же, как собственную жену…

А почему же не любить блох? – прервала его миссис Мелдун. – Раз ирландец любит свинью, если она достойна того, а голландец любит лошадь, то почему бы французу и не любить блох, мистер Фланнери?

– Я говорю то же самое о профессоре, миссис Мелдун, мадам! – ответил Фланнери. – Я говорю, что он учит блоху, может быть, вырастил ее и привез с своей родины, мадам, и привязался к ней. Да, миссис Мелдун! Но если пропадет ученая лошадь или ученая свинья, как вы думаете, будет легко разыскать ее, или нет, мадам? А если профессор привязался к блохе, которую он вынянчил и выкормил и считает в роде собственной дочери, и блоха убегает от него, легко ли будет ему найти эту ученую блоху? Лошади и свинье, миссис Мелдун, мадам, не так-то легко скрыться. Блоху же трудно отыскать, а если ее найдете, то еще труднее прибрать ее к ногтю. И вот я думаю, что профессор грустит потому, что потерял одну из своих любимых блох.

– Бедняга! – вздохнула миссис Мелдун.

– И знаете, почему я так думаю? – продолжал Майк шепотом, наклоняясь через стол к хозяйке. – Потому что, если я не ошибаюсь, миссис Мелдун, мадам, ученые блохи профессора провели эту ночь в постели Майка Фланнери.

Миссис Мелдун в удивлении всплеснула руками.

– Нет! Вы только послушайте! – воскликнула она. – Майк Фланнери, да неужели вы думаете, что у профессора две ученые блохи? Хотя, конечно, у него не менее двух ученых блох! Я сама прошлой ночью чувствовала, что меня кусает блоха, и не простая, а ученая. Я хотела поймать ее, прибавила она с досадой, – но она слишком проворна для меня.

– А я это чувствовал не один раз, а ровным счетом сорок семь раз, – заметил Фланнери, – но каждый раз, когда я хотел ее поймать, она прыгала. Но я все-таки ее поймаю этой ночью!

– Но, может быть, ее уже нет? – предположила миссис Мелдун.

– Не беспокойтесь, мадам, – сказал Фланнери. – Она не ушла, мадам, она… Я чувствую ее присутствие. Я мог бы ее поймать сейчас, если бы только она подождала, пока я ее ухвачу.

– Я нахожу, мистер Фланнери (тут миссис Мелдун, подергиваясь, встала из-за стола), что с вашей стороны неделикатно говорить о таких вещах в присутствии дамы. Если хотите знать, то я бы тоже могла поймать свою блоху тут же, на месте…

Ученые блохи – чудо природы. По крайней мере, так считают. Пусть Бобби Бернс в поэме пишет об этом крошечном, пугливо прячущемся создании. По правде говоря, блоха совсем не труслива. Блоха в добром здравии и в хорошем настроении очень смела. Она храбрее раз в десять, чем лев; в самом деле, одна-одинешенька беззащитная крошка-блоха нападает на льва и не хвалится своей смелостью. Наоборот, лев трус по сравнению с блохой, потому что он никогда не нападает, не надеясь убить свою жертву, тогда как маленькая, но отважная блоха смело атакует животное, которое она никак не может убить, и знает это. Давид все же надеялся убить Голиафа в единоборстве, но какой шанс может иметь блоха, нападающая на верблюда? Никаких, разве только, что верблюд решит покончить самоубийством. А собаки!.. Блоха храбро атакует самую свирепую собаку, совершенно не боясь ее ярости. Я сам это наблюдал. Это подлинная храбрость. И не только одна какая-нибудь исключительно храбрая блоха, а сотни блох способны атаковать собаку одновременно. И это еще более увеличивает блошиную храбрость. Я это сам наблюдал. Если она, блоха, атакующая собаку, – храбра, то сотни блох, атакующих ту же собаку сразу, во сто раз храбрее. Мы должны будем удалить собаку, – слишком уже много в ней засело блошиной храбрости.