Эллис Батлер – Свиньи – всегда свиньи и другие рассказы (страница 4)

Подумайте только дрессированное существо с объемом мозга не больше кончика самой тончайшей иголки. И профессор Джоколино занимался этим. Блоха такое чудо природы, как Ниагарский водопад, как Джоджо, человек с собачьей мордой, как Большой Каньон в Колорадо. Сила? Ученая блоха для своего объема обладает невероятной мощностью, примерно, в десять лошадиных сил. Прыжки? Опять-таки, при своей величине, блоха прыгает в сорок раз выше самого первоклассного прыгуна. Ее броня тверже, чем броня носорога. Представьте себе носорога, задумчиво стоящего на Мэдисон-Сквере, в самом центре Нью-Йорка, и вообразите, что вы до него добрались и хотите до него дотронуться, и протягиваете руку. Но прежде, чем вы прикоснулись к носорогу, он делает прыжок и прорезает воздух с такой бешеной быстротой, что ваш глаз не улавливает его полета, и прежде чем ваша рука дотронулась до того места, где стоял носорог, он уже преспокойно сидит на крыше муниципалитета Филадельфии. Этот пример даст вам некоторое понятие о замечательных способностях блохи. И если бы мы знали побольше таких фактов об обыденных вещах, мы больше бы интересовались окружающим.

За завтраком на следующее утро профессор Джоколино сидел на своем месте, молчаливый и угрюмый, уткнувшись в тарелку, а остальные девять человек подозрительно на него посматривали. Особенно миссис Мелдун. Теперь всем стало ясно, что профессор Джоколино потерял любимую ученую блоху. Несомненно, у профессора была не одна ученая блоха, и он их растерял. Кроме того, оказалось, что как ни были тренированы блохи, они не научились хорошим манерам и деликатному обращению с незнакомыми людьми. Животное, которое, найдя приют у незнакомого человека, потом начинает его кусать, вряд ли можно назвать вежливым, хотя бы оно и было отлично дрессировано. Жильцы пансиона смотрели на профессора Джоколино и хмурились. Профессор упорно смотрел в тарелку, быстро глотал и встал из-за стола раньше всех.

– Думается мне, – сказал Фланнери по уходе профессора, – что у профессора целый колледж этих ученых насекомых, и он распустил их на летние каникулы. А, может быть, они разошлись, выдержав выпускные экзамены. Этой ночью блохи точно устроили на мне матч в футбол или бейсбол.

– Ого! – мрачно заметил жилец Хоган. – Сегодня в постели у Хогана эти насекомые-спортсмены показывали свою удаль в прыжках в длину и высоту. И я буду одним из тех десяти свободных граждан Американских Соединенных Штатов, которые будут настойчиво требовать, чтобы профессор отозвал своих учеников обратно. Я необразованный человек, миссис Мелдун, и я совсем не хочу отзываться непочтительно о людях образованных, но самые изысканные научные разговоры французских ученых блох наконец надоедают неученому человеку, который хочет спать.

– Я поговорю с профессором, джентльмены, – сказала миссис Мелдун, – и поставлю это ему на вид. Мэри, дитя мое, обратилась она к служанке, – не почешешь ли ты у меня между лопатками? Я обязательно поговорю с ним, Джентльмены; я уверена, что стоит сказать профессору только слово – и его ученики соберутся к нему обратно.

Но профессор в этот день не вернулся. У него, вероятно, были важные дела в Нью-Йорке, потому что он провел там ночь и весь следующий день, и, не уплати он вперед за комнату, миссис Мелдун предположила бы, что он попросту сбежал. Но счет был оплачен, багаж стоял в комнате, и ученые блохи, или их многочисленное потомство, распоряжались в меблированных комнатах, как хотели. Не будь профессор в отъезде, он услышал бы настойчивые протесты жильцов. Наконец Фланнери решил действовать.

Это случилось поздно вечером в воскресенье. В темноте столовой появился без сапог, в носках, Фланнери. Он осторожно открыл дверь в комнату профессора. В комнате было почти темно. Фланнери проскользнул туда и закрыл за собой дверь, потом вытащил из кармана порошок от насекомых и стал пускать его во все стороны. Он держал в руке инструмент, похожий на пистолет, выбрасывающий длинную струю порошка, распылявшегося во все стороны. Порошок был легкий, желтый, и Фланнери засыпал всю комнату. Он посыпал занавески, постель, портрет покойного мистера Мелдуна и особенно пол. Наклонялся и прыскал под кровать и под умывальник, пока слой желтого порошка не покрыл всю комнату. Потом направился к платяному шкафу. Там висели костюмы профессора Джоколино; Фланнери поснимал их с крючков, перенес на постель и тщательно пересыпал желтым порошком.

В тот момент, когда он насыпал порцию порошка в карманы брюк, дверь отворилась и на пороге появился профессор Джоколино. Он решил, что его обкрадывают, выхватил из кармана револьвер и выстрелил. Пуля взвизгнула над головой присевшего Фланнери, но прежде чем профессор успел выстрелить вторично, Фланнери выпрямился и метко пустил в лицо профессора заряд порошка. Ядовитое желтое снадобье попало прямо в лицо профессору, и прежде чем он смог протереть глаза, Фланнери схватил его за шиворот и выбросил на лестницу. Совершенно верно: он спустил его с лестницы. Вовсе не с намерением убить или с иным злым чувством, но в состоянии некоторого психологического аффекта, как говорят адвокаты. Обстоятельства были исключительные, и оправдывали поступок Фланнери. Но профессор, как иностранец, мало смыслил в американских обычаях и потому рассердился.

Эту ночь профессор не был в Весткотте, но на следующий день он появился в меблированных комнатах миссис Мелдун в сопровождении мсье Жюля, известного ресторатора с Седьмой Авеню, и мсье Рено, занимающего важный пост гарсона в высоком учреждении мсье Жюля.

– Насчет пинка, – сказал профессор, – я ничего не имею против. Меня выталкивали не раз. Удар джентльмена я принимаю, я отмщаю. Не будем говорить об этом, мадам Мелдун! Я ничего не говорю про этот удар, но о блохах! Ах, мои бедные блохи! Простите мои слезы, мадам Мелдун!

Профессор вытер глаза платком. Его приятели смотрели серьезно и торжественно и похлопывали его по плечу: – Ах, мой бедный Альфонс, блохи! Бедные маленькие блошки! – восклицали они.

– За блох я требую возмещения! – сердито воскликнул профессор. – Как это у вас говорится? Я хочу награду. Награду я должен получить. Зачем тогда я привозил умных ученых блох в эти Соединенные Штаты? Для того, чтобы их здесь уничтожили? Для того, чтобы всякий Фланнери умерщвлял их порошковым пистолетом? Для того разве я учил, воспитывал, любил и лелеял этих блох? Для того я оставил жену, свою patrie, и эмигрировал себя и свои блохи из милой далекой Франции? Нет, мой Жюль! Нет, мой Жак! Нет, мадам! Ах, у меня сердце разбито!

– Успокойтесь, профессор, – сдержанно заметила миссис Мелдун, – не надо плакать. Какой толк убиваться над пролитым молоком? Если они сдохли, ничего не поделаешь. Я бы не заплакала даже при виде миллиона дохлых блох.

– Американских блох – нет! – горячо возразил профессор. Ирландских блох – нет! Блох en naturell – нет! Но ученых блох из la belle France? Блох, которых я любил и учил, считал, как своих сестер, своих дорогих возлюбленных невест? Блох, которые имели честь давать спектакль перед коронованными особами в Испании; которые переехали через океан; которые видели так много стран и государств? Ах, мадам Мелдун, это не обыкновенные простые блохи. Какое несчастье! Что я могу сказать? Ничего! Что я скажу о моем треснувшем сердце? Ничего! Но за этих блох, за этих бедных умерших блох, невинных, беспомощных, таких дорогих, за них должен меня вознаградить мсье Фланнери.

Миссис Мелдун удивленно уставилась на профессора.

–Что? Вы хотите заставить бедного Майка Фланнери заплатить уйму денег за этих негодных блох, которых он умертвил, когда у него колени вспухли, как от оспы. Я уже не говорю о других жильцах – воскликнула она.– Мне стыдно за вас, профессор! Привозить в Америку блох и выпускать их на свободу! Вы должны отказаться от этого, мистер профессор, если вы не хотите опозорить бедную вдову, которой теперь всякий сможет сказать: Зачем вы пустили к себе этого «даго» с блохами?

Профессор и его друзья молча выдержали эту атаку и встали.

– Будьте так любезны, вежливо сказал профессор, – передать мсье Фланнери ультиматум мсье профессора Джоколино. Я привез в Соединенные Штаты одну сотню ученых французских блох. Я не говорю об их потомстве. Сколько там его было один миллиард, два миллиарда я не знаю, оставим это. Я так добр, что дарю мсье Фланнери это потомство. Но за сотню дрессированных французских блох он должен уплатить. Один доллар за каждую блоху должен уплатить, этот Фланнери! Это мой ультиматум, да! Я приеду в воскресенье в час с половиной. Деньги этого Фланнери должны быть готовы или я буду преследовать его по закону. Довольно!

Трое французов раскланялись и удалились. Целых пять минут сидела миссис Мелдун неподвижно, потом встала и отправилась в кухню. В конце концов, дело касалось Фланнери, а не ее, но она предпочла бы, чтобы профессор переговорил с Фланнери сам, а не через нее.

– Жулье! – воскликнул Фланнери, когда миссис Мелдун передала ему требование профессора. – Разумеется, я их передушил, этих ученых гадин, миссис Мелдун, и готов уплатить за убытки. Но, разумеется, не сто долларов, мадам! Разве когда-нибудь хоть один ирландец платил за блох! Неделю тому назад Майк Фланнери не дал бы и доллара за всех блох в мире! Но долг – это такая лошадь, на которой человек должен ездить, хочет он этого или не хочет.