Эллис Батлер – Свиньи – всегда свиньи и другие рассказы (страница 5)

Чем больше Майк думал об уплате ста долларов за сто дохлых блох, тем меньше это ему нравилось и тем больше он задумывался. Нельзя отрицать, что один доллар – умеренная цена за блоху, прошедшую все тонкости дрессировки. Вряд ли человек сможет, взяв простую блоху, обучить ее всем наукам, внушить ей хорошие манеры, научить ее танцевать и так далее дешевле, чем за доллар. Но сто долларов-большие деньги. Если бы дело было в одной блохе, Фланнери не стал бы спорить, но выложить сотню долларов за блох – бессмыслица. Он не мог поверить, что блохи стоят таких денег, и решил узнать рыночную цену на дрессированных блок. Но оказалось, что на рынке их не продают. Он только узнал, что правительство Соединенных Штатов провело когда-то через конгресс закон о стоимости насекомых. Он прочел в таможенном уставе, что пошлина на насекомых (не в сыром виде) 1/4 цента за фунт и 10%, ад валорем [Ad valorem (лат.)– со стоимости].

Найдя эту строчку в книге, Майк Фланнери, сидевший за конторкой в своем помещении на станции, нахмурился; потом расправил морщины, ухмыльнулся, захлопнул книгу и сунул ее в карман. Он был готов ко встрече с профессором.

– Добрый день, – сказал он весело, входя в воскресенье в маленькую гостиную, где сидел профессор со своими земляками. – Я пришел уплатить вам сто долларов, о которых мне говорила миссис Мелдун.

Профессор поклонился и ничего не ответил. Два джентльмена с Седьмого Авеню тоже поклонились и ничего не ответили.

– Я рад, что вы об этом заговорили, – добродушно продолжал Фланнери, – потому что для Фланнери платить долги чести одно удовольствие, и я бы не вспомнил о долге, не напомни о нем вы. Я думал, что это простые невоспитанные блохи, профессор!

– О, нет! – воскликнул профессор. – Очень воспитанные блохи! Ученые, мудрые блохи!

– Вот как! – сказал Фланнери. – И все до единой прибыли из Франции, профессор? Не так ли?

– Настоящие французские блохи, – объяснил профессор, – из Парижа. Импортные блохи.

– И подумать только, что вы всю дорогу везли их при себе, профессор! Ведь вы везли их при себе?

– Разумеется! – воскликнули все трое.

– И подумать только, что одна блоха стоит целый доллар! Ведь не могут не быть сырые блохи по такой цене, профессор?

– Нет, конечно, нет! – хором ответили трое.

– Итак: значит, не сырые и импортированные профессором! Удивительно странно, профессор, что я вчера прочел кое-какие законы о таких вещах, профессор! Вот она, эта книжка!

Фланнери вытащил сборник таможенных тарифов, разложил его на коленях и стал перелистывать.

– «Рогатый скот моложе одного года – два доллара с головы. Всякий иной, стоимостью ниже четырнадцати долларов, три доллара семьдесят пять центов за голову; при стоимости свыше четырнадцати долларов – двадцать семь с половиной процентов», – читал Фланнери. – Конечно, блох нельзя отнести к рогатому скоту, профессор! Также не подходят они к свиньям, пошлины на которых один доллар пятьдесят центов за штуку. Я знаком с блохами и могу подтвердить, что их отличит всякий, даже не специалист. Также их нельзя отнести к «лошадям и мулам» и к «овцам». Некоторых можно было бы, пожалуй, отнести к статье: «Все другие живые существа, особо не поименованные, двадцать процентов стоимости», но здесь нет специальных указаний о блохах. «Рыбы», – читал Майк. – Тоже нет. Какие же блохи рыбы?

Он перевернул несколько страниц и продолжал чтение удивительнейшего списка предметов, охватывающих все, что может понадобиться человеку. Трое французов сидели на кончиках стульев, нетерпеливо слушая его монотонное чтение.

–Хо, хо! Наконец-то!– воскликнул Фланнери.– Вот оно! Насекомые (не в сыром виде) – четверть цента с фунта и десять процентов ад валорем. Что это значит «ад валорем», я не знаю, но это замечательный тариф. Кто бы мог знать десять лет тому назад, что профессор Джоколино приедет в Америку с сотней ученых блох (не сырых) в складках своего портпледа? Но конгресс – молодчина, он все предусмотрел. «Никаких даровых блох! – говорит он. – Посмотрите на бедных американских блох, сырых и неученых, и посмотрите, какую страшную борьбу ведут они, соперничая с европейскими, азиатскими и африканскими блохами! Долой дешевых привозных блох! – сказал конгресс. – Защитите бедное американское насекомое. Четверть цента с фунта, да еще десять процентов „ад валорем“ на европейских блох!»

Майк Фланнери потрясал книгой, а три джентльмена, слушавшие его горячую речь, вскочили в нетерпении.

– Вот что сказал конгресс! – объявил Фланнери, обращаясь к профессору. – Но тут поднялся сенатор от Калифорнии! «Стойте! – сказал он. – Погодите! Это хорошо для Востока, который может прожить без блох, но калифорнийцы обожают их, как родных братьев. Мы требуем беспошлинного ввоза блох!» Тогда поднялся сенатор от Нью-Йорка. «Я не возражаю против плана беспошлинного ввоза сырых блох, – сказал он, – раз в них существует потребность, как утверждает мой уважаемый коллега с Запада. Какое удовольствие имели бы наши национальные собаки, не будь блох? Но я подумал о семидесяти трех театрах, расположенных по Бродвею. Пострадают ли увеселительные заведения метрополии от привоза миллионов дрессированных блох из Европы? Неужели Шекспир, Веласкес и Моу лишатся заработка из-за нищих блошиных театров, приезжающих на Европы? Нет! Я настаиваю, чтобы тариф был снижен для насекомых до четверти цента с фунта и десять процентов ад валорем, – говорит сенатор, что даст возможность собакам получать сырых блох в любом количестве и уничтожить конкуренцию между дрессированными блохами с большей оперой и цирком Барнума». И так было постановлено, – закончил свою речь Майк Фланнери.

Мсье Жюль нервно взглянул на часы.

–Не беспокойтесь,– сказал Фланнери. Спешить некуда. Я поджидаю одного друга, который дока насчет тарифов. Его зовут О'Холлоран. Он второй помощник младшего следователя по расследованию дел о контрабанде, беспошлинном ввозе и взимании налогов в пользу Соединенных Штатов. Я счел за лучшее пригласить его разрешить мои сомнения насчет настоящей стоимости профессорских блох. Я сомневался, может быть, один доллар-недостаточная цена за привозную ученую блоху, так что я обратился к Холлорану. «Это легко установить,– ответил он,– потому что цена их занесена в таможенные книги Соединенных Штатов в то время, когда профессор уплатил за них ввозную пошлину! Я пороюсь, посмотрю, сколько он за них уплатил пошлины».– «Но, может быть, профессор совсем ничего за них не платил?» – говорю я. «Не может быть, – отвечает он, – потому что если он не совсем глупый человек, то заплатил в свое время, иначе ему не миновать штрафа и тюремного заключения». Я загляну к вам в воскресенье в четыре часа, – сказал О'Холлоран, и сообщу вам, что узнал; надеюсь, что пошлина уплачена сполна, потому что, если профессор утаил блох при досмотре, я вынужден буду по долгу службы арестовать профессора и…. Фланнери замолк и прислушался.

– Кажется, пришел поезд из города, – сказал он. – Наверное, О'Холлоран приехал. Профессор поднялся, а за ним двое друзей, которые пришли помочь ему донести до банка сто долларов. Профессор стал хлопать себя по карманам.

– Mon Dieu! – воскликнул он и все трое начали оживленно разговаривать, выпаливая не меньше трехсот слов в минуту. Потом профессор обратился к Фланнери:

– Я сейчас вернусь! – сказал он. – Я потерял одну очень ценную вещь: портрет моей дорогой матери. У меня его украли негодяи! Я иду в полицию. Скоро я вернусь.

И, не ожидая ответа, профессор выбежал из комнаты.

Больше его не видели ни миссис Мелдун, ни Майк Фланнери.

– И подумать только, что я до сих пор голосовал за свободный ввоз – сказал Майк вечером миссис Мелдун. – Но теперь я одумался. Я вижу, что покровительственные пошлины нам нужны, миссис Мелдун, мадам!

Триста слов

Председатель «Междугородной Железнодорожной Компании Экспрессов» прежде всего подавлял своим величием отчасти благодаря силе характера, отчасти же благодаря занимаемому им посту и уменью приказывать. В своей узкой сфере он был даже могущественнее президента Соединенных Штатов, потому что не только руководил операциями «Междугородной Железнодорожной Компании Экспрессов», но и издавал для нее законы. Он мог одним своим росчерком перевернуть всю систему операций по всей дороге так же легко, как совет министров, скажем, мог ввести сокращенные наименования для государственных департаментов. Он сидел в главной конторе Компании во Франклине и говорил: «это надо будет сделать». И во всех пригородах, где имелись отделения и конторы Компании, распоряжение его вводилось циркулярно под угрозой немедленного отстранения от службы. Даже Фланнери, по природе мало склонный к подчинению, в своем Весткотте почесывал свои рыжие волосы, ворчал, но приказы все же выполнял.

Однажды утром в кабинет председателя вошел старый Симон Гратц и уселся в свободное кресло; его ворчливое сопенье уже с давних пор действовало на нервы председателя, как скрежет пилы, и он немедленно приготовился противоречить Гратцу, невзирая на причину его недовольства.

Симон Гратц был недоволен упрощением правописания. Он протянул газету председателю и пожелал знать, что тот думает о таком обрезании хвостов у добрых старых английских слов тупым перочинным ножом официальных распоряжений, о разрушении и засорении языка, о превращении его в какой-то жаргон или в болтовню женщины без двух передних зубов.