Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 23)

— Вы понимаете, что запись станет доступна ответственному за программу?

— Винсенту?

— Ему могут передать. Я не знаю, какие уведомления он получит сразу.

Она берет планшет обратно, словно поверхность стала горячей. Держит его на коленях.

— Значит, если скажу правду, он узнает, что я против. А если вы скажете не всю правду, узнают, что вы против.

— Медицинское заключение должно описывать ваше состояние. Ваше несогласие — отдельная запись.

— Для записи это отдельно. Для дома нет.

Мы молчим. Я слышу, как вода собирается в желобе. Ничего в комнате не меняется от произнесенного, и это кажется самым унизительным. Эвелин все еще находится в красивом кресле, в тепле, с правом попросить хлеб, который не положен Лили. Наличие этих вещей позволяет любому человеку сказать ей, что она не имеет причины страдать.

— Я могу оформить осмотр специалиста, который не составлял программу, — говорю я. — Указать, что до оценки вашего физического и психического состояния подготовка не должна начинаться. И записать, что решение о согласии вами не принято. Не заменять его подписью мужа.

— Это будут две записи?

— Да.

— Он увидит обе.

— Возможно.

Она смотрит на свои руки. На одном ногте тонкая светлая полоска, лак начал отслаиваться. Здесь есть люди, которым поручено заметить это раньше, чем замечает она.

— Запишите обследование. Сейчас. Вторую не пишите пока.

— Тогда я не смогу представить ее как уже заявленный отказ.

— Я знаю.

Она поднимает голову.

— Вы думаете, я трусиха?

Я почти отвечаю привычное «нет», которое отнимает у вопроса содержание. Вместо этого говорю:

— Я думаю, вы решаете, с какими последствиями можете жить сегодня.

Эвелин закрывает глаза на короткое мгновение. Не благодарит. Я оформляю запрос на независимую медицинскую оценку: основания в текущей карте, необходимость уточнения прежнего неблагоприятного опыта, отсутствие завершенного согласия на подготовительные вмешательства. Последняя фраза описывает состояние документа, не ее отказ. Перед отправкой читаю ей вслух.

Она просит заменить «неблагоприятный опыт» на «жалобы после прежнего родоразрешения». Ей кажется, что опыт — недостаточно вещественное слово. Я объясняю, что прошлые жалобы придется уточнять по архивам, и она соглашается. Мы оставляем обе части, каждая на своем месте.

Когда запрос уходит, Эвелин смотрит на потолок.

— Вы ведь пожелаете мне здоровья в отчете.

— В отчете такой строки нет.

— Тогда при прощании.

Я не знаю, что ответить. Она устало улыбается.

— Я раньше любила это пожелание. После Айви люди говорили «плодовитого здравия», и я думала, они радуются. Потом поняла, что никто не спрашивает, сколько еще здоровья я должна превратить в детей.

В сад входит работница с подносом. Разговор прерывается без предупреждения. Чашки ставят на низкий столик, рядом небольшая тарелка с ломтиками груши. Работница уточняет, допускается ли второй прибор для доктора. Эвелин говорит, что допускается, потом смотрит на меня.

— Вы хотите?

Груша очищена. Мякоть светлая, на одном ломтике уже проступает желтоватый край. Я вижу его раньше всего остального.

— Нет, спасибо.

— Не любите?

— Позавтракала.

Ложь простая и ненужная. Я не могу сейчас объяснить, что боюсь ее груши, хотя она питается лучше меня. Боюсь любой пищи, если не видела контейнер. Я знаю, что ее личный рацион проверяют отдельно, и все равно мне кажется, будто желтая кромка отвечает на вопрос, который ни один сканер не услышал.

Работница уносит второй прибор. На нижней стороне подноса два цвета маркировки: белый для семьи, янтарный для сопровождения. Раньше я не обращала внимания, что класс А внутри себя тоже разделен.

— У вас другие контейнеры, — говорю я, когда женщина выходит.

— У всех другие.

— Я думала, защищенный рацион общий для дома.

Эвелин берет ломтик. Не ест сразу.

— Винсенту подбирают по его программе. Айви по возрасту. Мне теперь собираются менять. Вам выдают служебный. Это же видно в ведомости.

В моей ведомости видно только то, что выдано мне. Я не могу прочитать чужой рацион, если медицинская задача не требует состава. Даже защищенность распределяют порциями знания.

— Что вы хотели проверить? — спрашивает Эвелин.

— Состав, если будет изменен из-за новой программы.

Это правда, появившаяся позже вопроса. Я не объясняю ей подозрение, для которого еще нет доказательств. Разница в питании не доказывает вреда. Разница в праве узнать состав существует передо мной без всякого доказательства.

Эвелин кладет грушу обратно.

— Они уже прислали предварительный набор. Я не открывала. Вы можете посмотреть у Одри. Я не хочу, чтобы мой завтрак начал программу раньше, чем я ее согласовала.

В ее голосе нет моей боязни заражения. Она боится, что ей выдадут еду, принятие которой станет еще одной разновидностью согласия. Я понимаю этот страх слишком хорошо, чтобы успокоить ее словами об обычном продукте.

— Посмотрю назначение и состав. До проверки не будем отмечать начало подготовительного питания.

— Мы можем это решить?

— Сегодня — можем.

Она слышит ограничение. Кивает и наконец берет чашку.

Из столовой доносится детский голос. Айви вернулась с утренних занятий; я не заметила, как прошло время. Эвелин меняется раньше, чем дочь входит в сад: плечи выпрямляются, лицо становится внимательным, почти спокойным. Я помню это усилие по собственной жизни. Сыну нужно было видеть лицо, которое не обрушится от его вопроса.

Айви останавливается возле дверного стекла. На ней светлая кофта с закрепленным на груди учебным знаком. В руке коробка.

— Мы выращивали, — говорит она.

Эвелин протягивает руку, но девочка подходит ко мне. В коробке на влажной ткани лежат набухшие семена. У одного маленький белый корешок.

— Они проверенные. Нам сказали, можно показывать дома.

— Вижу, — отвечаю я.

— Это не для еды.

Она произносит предупреждение очень серьезно. Я киваю и спрашиваю, как она их поливала. Айви начинает рассказывать, сколько нужно воды, почему нельзя заливать. У нее сбивается порядок, она возвращается к началу, и я позволяю ей закончить дважды.

— А этот не растет, — говорит она, показывая на темное семя. — Надо убрать, чтобы другие не перестали?

— Если оно испортилось, его лучше отделить. Но то, что оно еще не проросло, не означает, что оно плохое.

— Учительница сказала, задерживающие забирают питание.

Я смотрю на ее палец возле маленького неподвижного зерна. Не знаю, какую часть урока она повторяет точно, какую добавила сама. Мне хочется вынуть коробку из ее рук и показать, что семена не должны оправдывать право на влажную ткань. Вместо этого спрашиваю, есть ли место в отдельном стаканчике, чтобы посмотреть, что будет дальше.