Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 22)

Я мою руки. Один раз. Потом возвращаюсь к раковине, потому что на пальце осталась чернильная полоска. Вода не смывает ее сразу; кожа вокруг ногтя краснеет. Я выключаю кран до исчезновения следа. Неполное очищение кажется нарушением обещания, которого я никому не давала.

Эвелин приходит за мной сама.

— Пойдемте в сад.

— Здесь можно поговорить.

— Здесь Винсент получает итоговые уведомления. В саду тоже есть запись, я знаю. Но мне проще там сидеть.

Она не предлагает тайны. Это делает приглашение менее опасным только на первый взгляд. В комнатах, где допускают личный разговор, можно произнести больше, прежде чем заметишь, что разговор оставался служебным.

Мы идем через маленькую столовую. На длинном столе три места, четвертое не накрыто. У каждого плоская металлическая подставка с именем и номером рациона. На моей обычно нет имени, только категория медицинского сопровождения. Для обеда ее еще не поставили.

Эвелин задерживается у своей тарелки, берет кусок подсушенного хлеба, потом кладет обратно. На хлебе тонкая корочка, неровная, настоящая. Я испытываю зависть к этой неправильной поверхности и почти сразу подозрение: она настолько непохожа на стандартную порцию, что мне захотелось бы проверить ее дважды.

— По утреннему препарату лучше? — спрашиваю я.

— Да. Ночью хотя бы не было этого провала. Как будто засыпала не я, а меня закрывали.

Я уточняю ощущения, длительность, пробуждения. Она отвечает терпеливо, хотя привела меня не для этого. Мы договариваемся о контроле, и я записываю краткую заметку на служебном устройстве. Эвелин смотрит, как мои пальцы касаются стекла.

— Вы сначала отмечаете, потом верите?

— Отметка не заменяет разговора.

— А если в разговоре я скажу то, чего не было в отметке?

Я убираю устройство в карман.

В зимнем саду тепло, но не душно. Под потолком тонкие трубки собирают конденсат; вода скользит по стеклянной стене в закрытый желоб. Раньше я любила, когда на листьях оставались капли после дождя. Здесь каждая капля учтена до того, как появилась. Листья блестят, и мне кажется, что их недавно протерли по одному.

Эвелин садится в кресло возле низкого дерева. На нем нет плодов, только небольшие светлые почки. Я остаюсь стоять, пока она не указывает на другое кресло.

— Вы можете сесть. Я не собираюсь вас осматривать.

Шутка легкая, почти дружеская. Я сажусь и не улыбаюсь вовремя. Эвелин замечает, но не повторяет.

— Мне назначили новую программу, — говорит она.

Я жду названия. В ее карте много программ; некоторые относятся к здоровью, другие используют здоровье как единственную допустимую причину вмешательства.

— Репродуктивную. На осень. Подготовку хотят начать в апреле.

План будущего ведения закрыт семейным уровнем. Я вижу текущие медицинские данные и могу запрашивать дополнения. Согласованные родственные решения мне передают, когда требуется исполнение. Именно поэтому разговор со мной происходит раньше уведомления.

— У вас уже было обсуждение со специалистом?

— У Винсента было.

Она откидывается в кресле, но руки остаются на подлокотниках. Пальцы вытянуты, кожа над суставами бледная.

— Он сказал, что профиль семьи пересмотрели. Еще один ребенок будет соответствовать. Так и сказал. Айви не спрашивала, соответствует ли ей брат или сестра. Меня тоже не спрашивали.

Я смотрю на дерево. Одну ветвь подвязали к опоре широкой мягкой лентой; кора не повреждена. Уход здесь начинается с того, чтобы рост не отклонился от нужного направления.

— Вы хотите медицинское заключение до начала подготовки?

— Я хочу, чтобы подготовка не началась.

Слова произнесены отчетливо. Я узнаю ту паузу после них, когда человек ждет, не превратят ли его желание в симптом.

— По какой причине? — спрашиваю я и сразу слышу, как звучит вопрос.

Эвелин усмехается.

— Должна быть подходящая?

— Мне нужно понять, что вы хотите от меня.

— Вот это правильный вопрос.

Она смотрит на дорожку за моим плечом. Под стеклянным потолком медленно движется обслуживающий модуль, останавливается над растением и выпускает тонкую струю. Вода попадает точно в землю. Листья не шевелятся.

— Когда родилась Айви, я плохо помню несколько недель. У всех есть записи, как я ее держала. Есть мое обращение о благодарности программе. Его до сих пор показывают новым семьям. Я смотрю и знаю: это я. Рот мой, руки мои. Но я не помню, как сказала эти слова.

Я спрашиваю, о чем она помнит. Не ставлю диагноз по чужому прошлому.

— Помню, что мне хотелось выйти из комнаты. Не уйти от нее. Из комнаты. Там все время кто-то был. Проверяли, прикладывали, поправляли мои пальцы. Я просила оставить меня на час. Мне объясняли, что просьба вызвана состоянием и нельзя ей подчиняться. Потом я перестала просить.

Она поднимает руку, проводит по краю подлокотника.

— Вы будете говорить, что теперь все иначе?

— Я не знаю, как будет устроено наблюдение. Можно запросить план и оценить риски.

— Риски для ребенка, для семьи, для программы. Мои тоже будут, последним пунктом. Я видела прежний план.

В ее голосе появляется злость. Я чувствую неожиданное облегчение: с этой интонацией мне проще, чем с ее тихой благодарностью вчера. Злость оставляет между нами расстояние. Я могу не считать ее просьбу доказательством близости.

— Вы вправе знать, какие вмешательства планируют, — говорю я. — И я могу записать вашу позицию в медицинской части.

— Могу я попросить вас не писать ее, а сделать так, чтобы мне отказали по здоровью?

Я молчу. Эвелин не пытается смягчить просьбу.

— У вас есть основания отложить, — продолжает она. — Вы сами сказали про вес. Про сон. Можете написать, что я не выдержу.

Есть основания обследовать и стабилизировать состояние. Нет основания утверждать, что беременность заведомо невозможна или обязательно причинит непоправимый вред. Я могла бы растянуть оценку, усилить слова, выбрать из ее прошлого самый страшный эпизод. Несколько часов назад я выбрала из настоящего Лили самый безопасный.

Эвелин замечает, что я колеблюсь.

— Я не прошу навсегда. Хотя бы на год. Он не станет спорить с запретом, если запрет придет правильно.

— А с вашим отказом станет?

— Вы здесь живете давно. Зачем вы спрашиваете?

Я здесь работаю. Живу в другом месте, в квартире с утренним прибором и недоеденным завтраком. Но ее фраза точнее этого различия: мое время принадлежит дому, и дом знает, как меня найти.

— Если я напишу недостоверное противопоказание, его могут проверить другим врачом, — говорю я. — Это не гарантирует отсрочки. По вашему состоянию нужна оценка. Я могу оформить необходимость оценки до начала подготовки.

— А пока оценивают, он уже подпишет.

— Медицинские действия не должны начаться без завершения обследования.

Эвелин смотрит на меня долго.

— Не должны, — повторяет она. — Вы так говорите, когда не можете сказать «не начнут».

Мне хочется объяснить, что я не единственный человек, от которого зависит ее программа. Она знает это лучше меня. Объяснение только переместит наше бессилие в более удобную форму.

Я спрашиваю, можно ли увидеть документ, который она получила. Эвелин достает из кармана небольшой планшет. Уведомление адресовано представителю семейного союза; ее имя стоит в разделе исполнителей программы. Есть дата предварительной встречи, объем обследований, подтверждение согласования состава семьи. Поля ее согласия на этом экране нет.

— Это предварительное распределение, — говорю я. — Оно не заменяет информированного согласия на медицинское вмешательство.

— Тогда запишите, что у меня его нет.

Я поднимаю глаза.