Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 21)

Она не просит стереть изображение. Не просит научить ее быть невидимой. Просьба направлена на мою руку, на одно действие, для которого меня привезли сюда.

Я смотрю на срок завершения. Вчера я поместила себя между двумя положениями и называла это временем. Сегодня положения сдвинулись, оставив мне меньше места. На экране больше нет предупреждения о техническом перерыве.

— Я могу завершить учет явки и записать рекомендации по вашим жалобам, — говорю я. — Если не внесу беременность в обязательный реестр, это будет сокрытие с моей стороны. Изображение и бумага останутся. Их могут потребовать.

Лили смотрит на Грейс.

— И с ее?

Я не отвечаю вместо нее.

— Я оформляю процедуры, которые проведены, — говорит Грейс. — Результат подписывает врач. Бумагу я не уничтожу. Если придут с запросом, придется показать.

Лили закрывает глаза. Несколько секунд дышит ртом. Потом открывает.

— Но сейчас не придут?

— Я не знаю, — отвечаю я.

Ответ снова лишает меня того, что принято считать достоинством врача: уверенного знания о ближайшем будущем. Лили не отворачивается. Она уже умеет отличать этот недостаток от обещания, которому не следует верить.

— Тогда сейчас не отправляйте.

Я ввожу клинические рекомендации по слабости и тошноте, необходимость дальнейшего наблюдения и согласованный повторный контакт. Не пишу, что беременность исключена. Не ставлю ложную отрицательную пробу. Это оставляет мне несколько фактически верных строк, из которых намеренно вынуто то, ради чего ее вызвали.

Вопрос о целевом обследовании появляется перед завершением. Я отмечаю: результат требует отдельного врачебного оформления. Система принимает завершение посещения, но создает задачу по незакрытому целевому статусу. Теперь это не вчерашняя отсрочка, связанная с неисправностью. Это зарегистрированное несоответствие между закрытым приемом и незавершенным контролем. Мой допуск позволяет подтвердить его вручную. Мой допуск сохранит и имя человека, который подтвердил.

Я нажимаю.

Ничего не гаснет. Не звучит сирена. Лили остается на стуле, Грейс — у раковины. Время меняется на девять пятьдесят один, и я ощущаю тяжесть совершенного только по тому, как трудно убрать палец с панели.

— Это все? — спрашивает Лили.

— Явка завершена. Обязательный статус не оформлен. По нему осталось требование.

— На сегодня?

— Требование останется и после сегодня.

Она кивает. Я не могу определить, поняла ли она всю разницу. Поэтому повторяю простыми словами: сейчас я не передала сведения, которые запустили бы рассмотрение нарушения; это не означает, что они никогда не появятся в реестре. Ей все еще могут назначить другой осмотр.

— Я поняла, доктор. Не говорите еще раз.

Грейс подает чистый лист для рекомендаций. Я пишу следующее посещение в этой приемной, через три дня. Согласование со мной пока не получено; объясняю, что если меня не будет, она может прийти к Грейс для проверки самочувствия и назначения врача. Грейс слышит и соглашается вслух. На этот раз я сначала спрашиваю.

Лили берет лист, читает. Поднимает голову.

— А это вы точно можете написать? Чтобы мне выдали еду, от которой не мутит. Там говорят, всем мутит, это не причина.

Я понимаю, чего не спросила за двадцать минут своих нравственных усилий. Что именно она ест и сколько удается удержать. У нее есть желание прожить беременность, но сегодня ей нужно дойти до одиннадцатичасовой смены, не согнувшись у стены.

Мы обсуждаем доступный рацион. Без домашних ритуалов очистки, без моего страха перед каждым куском. Я оформляю щадящий вариант по подтвержденным жалобам, не обещая выдачи особого класса. На экране стоит замена внутри ее категории, и Лили просит отметить, что маленькие порции нужны чаще. Я добавляю это в медицинскую рекомендацию. Распределительный узел может отказать, но отказ уже будет ответом на конкретную просьбу, а не на слово «мутит», произнесенное у окошка.

Она складывает оба листа вместе.

— Я думала ночью, что не приду.

— Что заставило прийти?

Лили трогает белый шов на плече.

— Не заставило. Я сама.

Я чувствую, как вопрос, который мог бы быть обычным, оказывается еще одной попыткой найти над ее решением причину, человека, давление. Она не позволяет.

— Да, — говорю я. — Сама.

У двери она останавливается, не оборачиваясь.

— Когда вы говорите «здравия вам», у вас лицо такое, будто вы простились.

Я не успеваю ничего ответить. Лили открывает дверь. Грейс идет со мной к стойке и подтверждает завершение явки. Рамка пропускает ее после обычной задержки. Она выходит на улицу и поворачивает к прачечной, не оглядываясь на нас. Я вижу, как белая нитка на рукаве исчезает за дверью соседнего здания.

До обратного маршрута двадцать четыре минуты.

Сотрудника маршрутов вчерашней смены нет. За его столом другая женщина, с гладко зачесанными волосами. Она не поднимает глаз, когда я прохожу. Это ничего не значит. Я уже начала считать отсутствие внимания отдельной милостью и не знаю, как перестать.

В кабинете Грейс убирает серую папку обратно. Я проверяю очередь изображения. Возле имени Лили стоит необходимость моего подтверждения. В служебной карте осталась незакрытая задача. Если я буду долго смотреть на эти строки, они не станут менее видимыми.

— Вы понимаете, что теперь проверят отдельно? — спрашивает Грейс.

— Да.

Она смотрит на меня, и я исправляюсь:

— Понимаю, что могут. Не знаю, когда.

— Хорошо.

Это слово не выражает одобрения. Оно означает, что мы хотя бы не будем обсуждать завтрашний день как известный факт.

Я предлагаю оформить свое решение отдельным пояснением, чтобы ее не считали человеком, который задержал перенос. Грейс просит указать ровно то, что она делала: ассистировала, сохранила бумагу, сообщила состояние оборудования. Ее возражение против уничтожения записи тоже можно внести. Я так и пишу. Слова о ее участии короткие. Они не делают нас подругами; впервые я ощущаю, что их точность важнее моей потребности иметь союзницу.

— Не обещайте за дом, — говорит Грейс. — В следующий раз сначала получите время.

Я киваю.

— И по Рэйчел проверьте ответ после обеда. Иногда подтверждение есть, а на входе не видят.

Я ставлю напоминание. Грейс переворачивает расписание чистой стороной вверх. На обратной остались девять знаков декабрьской пробы. Она не прячет их от меня и не отдает с собой.

Когда я выхожу, женщина с ребенком уже у стойки. Пакеты стоят у ее ног. Ребенок спит у нее на плече, капюшон сбился на один глаз. Она поворачивается к рамке, чтобы пропустить меня, и сразу возвращается к разговору. Я прохожу мимо; служебная машина ждет с открытой дверью. Моя помощь заканчивается всякий раз на другом расстоянии от улицы, чем помощь этих женщин.

В Верхнем кольце дорожки сухие. Снег сохранился только в узких полосах между стеной и подогреваемой плиткой, ровный, сероватый, похожий на забытый строительный материал. В Южном талый снег собирается в обуви. Здесь он остается частью вида.

Машина прибывает в десять пятьдесят две. На воротах появляется пожелание благополучного продолжения дня. Я поднимаю запястье к считывателю и вдруг думаю о том, что внутри дома мне снова придется желать здоровья. Вейру, его дочери, Эвелин. Моим пациентам. Самое простое врачебное желание застревает в горле, потому что у одного из них есть право решать, кому оно вообще положено.

Одри принимает пальто. Я так долго ждала увидеть ее, что почти называю по имени раньше приветствия. Она замечает это движение и берет сумку с обычной осторожностью.

— Сухого пути вам, доктор. Промокли?

— Нет.

— В Южном теперь у самой двери вода. Мне утром сказали.

Она произносит это при включенной приемной панели. Ниже моего запястья на мгновение оказываются ее пальцы, и я вижу маленькую царапину, свежую, возле ногтя. Потом она отходит к шкафу.

— Сестра? — спрашиваю я слишком тихо.

Одри поднимает голову.

— Позже, если сможете.

Я благодарна за это «позже», хотя у меня нет права считать его согласием довериться. Она живет с сестрой не в моем воображении. Ее утро состоялось без моего наблюдения.

В медицинской комнате готовы анализы Эвелин. Нового срочного отклонения нет. Измененное вечернее назначение она перенесла лучше; это подтверждено ее домашним опросом, и я еще должна услышать ее саму. Система предлагает подтвердить сохранение схемы. Я не нажимаю до разговора.

Из окна видно зимний сад. Внешнее стекло темное от облаков, внутреннее освещено лампами. За ним листья, влажная почва в широких прямоугольных емкостях, дорожка между растениями. Невозможно определить, сколько здесь настоящего дневного света. У растений нет выбора, и все же по ним видно, что о них заботятся внимательнее, чем о людях возле шестой приемной.