Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 20)

— Тогда зачем исправляли?

— Чтобы вас не везли как человека с установленным диагнозом, которого еще нет.

— А как другого повезут?

Я открываю доступные направления. Центральный узел требует транспортного подтверждения. Есть амбулаторное отделение в Южном, с приемом через шесть дней. В поле ожидания стоит предельный срок три дня; несогласованность не дает оформить визит без отдельного разрешения. Здание находится в пяти остановках отсюда. Его местонахождение не является тайной. Для Рэйчел этого мало.

— Здесь можно обследоваться, не покидая сектор. Я запрошу более раннее время.

— У меня дети, — говорит она. — Я вчера уже сказала.

— Помню.

Она смотрит на Грейс, проверяя, помнит ли кто-нибудь еще.

Грейс подходит к столу и называет окно, которое освободилось утром: не в общем списке, а в местном журнале отделения. Женщина не подтвердила приезд после переноса смены. Место еще удерживают за ней, но можно запросить соседнее время у того же специалиста. Грейс знает, кому передать запрос, не обещая, что его примут.

Я оформляю медицинское обоснование. Без уверений в безопасности, без слова «срочно», которое превращает любое движение в распоряжение. Достаточно симптомов и свежей крови. На экране появляются два варианта: подтвердить транспортный маршрут или продолжить очное уточнение под ответственностью назначенного врача. Второй не отменяет наблюдения. Я выбираю его.

Рэйчел следит за моей рукой.

— Я домой сегодня?

— После отметки — домой. Для обследования будет отдельное время. Я объясню, когда придет ответ.

Она выдыхает, но не убирает куртку со стула. Я осматриваю ее, спрашиваю о старом препарате, сверяю замену. Обезболивающее выдали в другой дозировке; инструкция на упаковке общая. Вчера я заметила отсутствие прежнего лекарства и не успела выяснить, что именно оказалось вместо него. Сегодня торопиться нельзя, хотя в соседней строке уже приближается девять тридцать.

Обыденная неточность делает больной женщине хуже без всякой тайной программы. Таких неточностей можно набрать достаточно, чтобы перестать нуждаться в тайне.

Я корректирую назначение в пределах того, что здесь доступно, объясняю, какие изменения потребуют срочного обращения. Рэйчел слушает внимательнее, когда речь заходит о том, что делать дома. Она умеет обращаться с конкретной угрозой, если у нее есть название и ближайшее действие. Безымянное направление вчера лишило ее этой возможности.

Подтверждение приходит в девять двадцать три. Сегодня в четырнадцать десять, местное отделение, без общего транспортного сопровождения. Допуск предприятия на время визита согласуется автоматически после врачебной отметки. Я распечатываю лист. Грейс проверяет адрес и дописывает номер входа: в сообщении указан корпус, у которого две двери, одна для выдачи рационов.

— Не потеряйте, — начинаю я и останавливаюсь.

Рэйчел уже держит бумагу обеими руками. Ей не нужно напоминать, насколько легко ее жизнь теряет действительность без листа.

— Если терминал на работе не подтвердит, покажите эту отметку в приемной, — говорю вместо этого. — Грейс знает, как проверить.

Я назвала Грейс прежде, чем спросила ее согласия. Смотрю на нее. Она коротко кивает, принимая только эту часть помощи.

Рэйчел надевает куртку. У двери оборачивается.

— Вы вчера сказали, что не знаете. Я всю ночь думала, почему врач этого не знает.

Я жду.

— Теперь хоть вижу, чего.

Она уходит с пакетом и листом. В карте остается амбулаторное уточнение, снятый неверный признак текущей пробы и мое несогласие с прежним подтверждением. Я не спасла ее от болезни. Даже от эвакуации спасла пока только на сегодняшний день. Но адрес, который она несет в руках, существует в ее городе, и туда можно прийти ногами.

В девять двадцать восемь дверь открывается без стука. Лили останавливается на пороге. Куртка та же, рукав зашит белой ниткой. Длинные неровные стежки стягивают ткань; подкладка больше не видна.

— Еще рано? — спрашивает она.

— Нет. Заходите.

Она не садится сразу. Смотрит на аппарат за ширмой, потом на пустое место рядом с клавиатурой, где вчера лежал медицинский лист.

Грейс запирает дверь на обычную защелку, чтобы следующая пациентка не вошла случайно, и достает серую папку. Я узнаю свой почерк. Слово, расплывшееся под ладонью, высохло с темной кромкой.

— Как вы себя чувствуете?

— Меня тошнило. Я дошла.

Мы обе начинаем с подтверждения явки. Лили кладет сумку между ботинками. На нижнем шве застыла полоска грязи.

— Дома удалось поспать?

— Я живу при прачечной. Там ночью сушат. Я привыкла.

Она отвечает на вопрос о месте, пропуская вопрос о сне. Я не возвращаю ее к нему. Давление почти такое же, как вчера. Новых тревожных симптомов она не описывает. Грейс ставит воду, обычную воду приемной, и Лили пьет, не спросив о классе. Моя бутылка осталась в сумке. Я помню, как вчера гордилась тем, что отдала несколько глотков, и теперь это воспоминание неприятно.

— Кто-нибудь спрашивал о вчерашнем вызове?

— Мастер спросила, почему долго. Я показала время на листке. Она сказала, часы допишет, когда закроете.

— Сегодня смена?

— С одиннадцати.

У нее тоже есть десять тридцать. Только никто не подаст машину.

Я объясняю, что техническая связь восстановлена, изображение сохранено и требуется завершить прием. Лили слушает без движения. В конце поднимает глаза.

— Вы обещали сначала спросить.

— Да.

Я отодвигаю клавиатуру на ширину ладони. Камера остается на стене; этот жест не создает отдельного мира. Он нужен мне, чтобы не начать печатать, пока она ищет слова.

— Что вы решили для себя?

Лили долго молчит. Грейс не заполняет паузу. За стеной прачечной что-то падает с металлическим грохотом, затем включается ровный низкий шум.

— Я хочу, чтобы осталось, — говорит Лили. — Сейчас хочу.

Она произносит последние слова с нажимом, заранее защищая их от требования обещать все будущие дни.

— Я услышала.

— Не надо говорить, что это хорошо.

— Не скажу.

— И что я смелая.

Я киваю. Она смотрит на меня так, будто еще не уверена, услышала ли я именно запрет, а не приглашение утешить иначе.

— Я боюсь, — говорит она. — Я вчера легла и подумала: если не проснусь, можно будет уже ничего не решать. Потом испугалась этой мысли. Я не хочу не проснуться.

Я спрашиваю, есть ли сейчас желание причинить себе вред. Голос у меня становится осторожным, и Лили это замечает.

— Нет. Я хочу жить. Только мне от этого не стало понятнее.

Я говорю, что при изменении этого состояния нельзя оставаться одной, и спрашиваю, кому она сможет сказать, если станет хуже. Она называет мастерицу прачечной, без имени. Не близкая, но живет в том же здании; иногда оставляет открытым свет в своей комнате. Я не превращаю это в готовую опору. У женщины, которая дописывает часы, может не быть возможности остаться рядом.

— Для беременности нужно наблюдение, — говорю я. — Питание, обследования. И вам должны объяснить варианты без угроз. Здесь я могу сделать только часть этого.

Лили опускает взгляд на папку.

— Вы сейчас отправите?

Грейс стоит у раковины. Ее руки неподвижны, кремовое пятно еще не впиталось возле костяшки. Я не могу сделать вид, что разговор касается только двух человек.

— Если я передам установленную беременность без назначенного союза, начнется рассмотрение нарушения. Я не могу сказать, что вам позволят вернуться в прачечную.

— Тогда не передавайте.