Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 19)

Результаты требуют корректировки назначения. Я объясняю, что буду менять, зачем нужен дополнительный контроль. Эвелин смотрит на мои пальцы, когда я открываю новую упаковку.

— Вы устали.

— Долгая смена.

— Винсент считает, что вас там учат сомневаться.

Я не сразу поднимаю глаза.

— Он сказал так?

— Сказал, что иначе вы закончились бы раньше.

На столе упаковка остается приоткрытой. Я закрываю ее, чтобы не держать руки без дела. Вейр знает количество задержек. Не знает их содержания, насколько мне известно. Эвелин передает его слова без улыбки.

— Для некоторых случаев нужно больше времени, — говорю я.

— Я знаю.

Она смотрит на дверь. Потом на камеру в углу, которая сейчас неподвижна.

— Мне завтра тоже нужно время.

Я думаю, что она спрашивает об утреннем обследовании, и начинаю объяснять расписание. Эвелин качает головой.

— Не для назначения. Я хочу поговорить. Когда вернетесь.

Слова простые. В этом доме личный разговор может оказаться просьбой о помощи, испытанием или новой обязанностью, которую никто не внес в договор. Я не знаю, что она предлагает мне сейчас.

— Хорошо, — отвечаю я.

Она выдыхает, как человек, которому разрешили небольшой промежуток между действиями. Я узнаю этот выдох и на этот раз не приписываю его сыну. Он принадлежит ей.

Я заканчиваю назначение. Эвелин уходит, а я остаюсь заполнять отчет. Семейный канал требует подтверждения: обслуживание выполнено, врач работоспособен, отклонения объяснены. Я отмечаю выполненное, вношу необходимость повторной городской явки. На вопрос о работоспособности отвечаю «да».

В примечании можно написать свободный текст. Я смотрю на пустую строку. За все эти годы свободным называли то, что потом легче всего использовать против тебя.

Я оставляю строку пустой.

До девяти тридцати еще почти четырнадцать часов. В них Лили должна прожить свою первую ночь после того, как увидела изображение. Я не знаю, куда она ушла, есть ли дома тепло, нашла ли нитка место в распоротом рукаве. Не знаю, останется ли беременность ее желанием или только ее опасностью. Это незнание впервые кажется мне не пустотой, которую нужно заполнить предположением, а пределом, возле которого я обязана остановиться.

Завтра ее спрошу.

Если она придет.

Я гашу терминал. На темном стекле отражается женщина в светлой тунике. Сегодня она оставила незавершенным то, что умела завершить одним прикосновением. Отражение выглядит так же, как утром: усталые глаза, две складки, седая прядь у виска.

Только теперь за его молчание отвечает не пустая квартира.

Чужая ночь.

Глава 4 Дом с зимним садом

В машине пахнет вчерашним пледом. Я узнаю этот запах раньше, чем вижу ткань на сложенном сиденье: сухое тепло, чужое средство для стирки. За ночь его не заменили. Маленькая неисправность порядка, почти утешительная. Вещь дождалась меня, хотя я не просила.

На стекле проступает маршрут. Пятнадцатое марта, восемь сорок семь. Время обратного выезда закреплено отдельно, янтарным прямоугольником: десять тридцать. Машина должна начать обратное движение сразу после завершения приема. Я читаю уведомление дважды, будто во второй раз внутри появится еще несколько минут.

Утром диагност снова сказал «Чисто». Я приложила его к одному участку под ребрами повторно. На первом проходе мне показалось, что гудение задержалось; на втором задержки не было. Теперь я не могу восстановить ни тот звук, ни причину, по которой поверила второму. На коже остался красный след от края прибора. В форме здоровья нет строки для повреждений, которые причиняет проверка здоровья.

Я не успела доесть. В холодильнике остался открытый контейнер, и его пломба больше не может подтвердить, что за время моего отсутствия внутрь ничего не попало. Я знаю, кто имеет доступ к квартире. Обслуживание входит только по уведомлению. Знаю и то, что эта мысль не остановит меня вечером, когда я стану рассматривать еду под холодным кухонным светом.

Возле приемной женщина держит ребенка за капюшон. Не за руку: обе ее руки заняты пакетами, пальцы одной зацеплены за край ткани. Ребенок наклоняется вперед, пока капюшон не натягивается под подбородком, и возвращается на шаг. Я смотрю, как она освобождает два пальца, перехватывает его запястье. У нее получается. Машина закрывает за мной дверь.

Рэйчел уже в коридоре. Сидит возле обогревателя, в той же куртке, с маленьким пакетом на коленях. При моем появлении она поднимается слишком быстро и придерживается за стену.

— Не вставайте, — говорю я.

Она остается стоять.

— Я пришла.

В этом сообщении все, что ей удалось сделать для собственной защиты. Пройти рамку, занять место, дождаться женщины, которая вчера поставила подпись. У меня на секунду возникает постыдное облегчение: по крайней мере один человек не исчез за ночь. Рэйчел не обязана успокаивать меня своим присутствием.

— Сейчас откроем кабинет.

— Мне на предприятии сказали, до обеда отметку вернуть.

Я отвечаю, что проверю освобождение. Она садится. На пакете печатная полоска с часами выдачи; внутри что-то круглое, завернутое в серую бумагу. Я отвожу глаза раньше, чем успеваю прочитать номер партии.

Грейс выходит из служебной двери. Булавка на рукаве перемещена выше: ткань порвалась вдоль старого шва. У нее мокрые волосы на висках. Она смотрит сначала на меня, потом на настенные часы.

— Здравия вам.

— И вам.

Мы выполняем обмен, которому вчера не нашлось места между мной и Лили. Слова не изменились, но я слышу в них начало смены, согласие на существование коридора и всех его дверей.

В кабинете пахнет нагретой пылью. Грейс уже включила терминал. Бумажное расписание лежит под прозрачной накладкой. Номер декабрьской пробы Рэйчел я помню неправильно: предпоследний знак другой. Я сверяю его с листом и ощущаю почти физическое раздражение на собственную память. За ночь я столько раз повторила эти девять знаков, что один из них заменился повторением.

— Анализ пришел, — говорит Грейс. — Ответ по сверке тоже.

— А архив?

Она понимает, о каком архиве я спрашиваю.

— Связь восстановили. Ночные исследования не переносили. Дневные после сбоя — очередь на подтверждение оператора. На вашем отметка.

Ультразвуковой аппарат за ширмой выглядит так же, как вчера. Темный экран, толстый кабель. Я представляю, как кто-то ночью садится в мое кресло и открывает имя Лилиан Арден. Никаких новых сведений к этому представлению не добавилось.

— До переноса доступно на месте, — добавляет Грейс. — Я проверила состояние. Саму запись не открывала.

Я благодарю. Она кивает без улыбки.

На терминале два незавершенных случая расположены рядом. Возле одного — результат крови. Возле другого — пустое место, за которым существует изображение. Я начинаю с Рэйчел, как обещала. Медицинская последовательность сейчас удобна еще и тем, что позволяет на полчаса не смотреть в другую строку.

Рэйчел входит в девять. Она снимает куртку и складывает ее на стуле так аккуратно, словно качество складок повлияет на решение. На руке синяк после вчерашнего забора. Я спрашиваю о ночи. Боль будила дважды. Нового сильного кровотечения не было. Она лежала, потому что предприятие действительно признало освобождение. Когда произносит это, смотрит на мой знак отличия.

Свежий анализ показывает анемию. Некоторые показатели требуют дальнейшей оценки, но по одной крови нельзя подтвердить ни болезнь, которой ее вчера почти объявили больной, ни отсутствие этой болезни. Я читаю значения и комментарий лаборатории, затем раскрываю ответ на архивный запрос.

Подтверждена неправильная дата отображения. Декабрьская проба принадлежит Рэйчел; расхождение последнего символа возникло при переносе обозначения из локального журнала. Признак текущего исследования должен был быть снят. Ответ подписан техническим узлом, не человеком. В конце стоит предложение: «Клиническая значимость маршрута сохраняется».

Они исправили цифру, не изменив направления, которое из нее выросло.

— Что там? — спрашивает Рэйчел.

Я поворачиваю экран настолько, чтобы она могла видеть свое имя и дату. Не весь список чужих служебных отметок.

— Вчерашнее отображение было неверным. Тот анализ действительно взяли в декабре. Сегодня есть новая проба. Она показывает, что вам нужно обследование и лечение анемии. Подтвержденного онкологического диагноза здесь нет.

Рэйчел кладет руки на колени.

— Значит, я чистая?

Я чувствую желание дать ей это слово. Оно короткое, в нем можно выйти из здания. Достаточно сказать, и ее плечи опустятся, она поблагодарит, а я смогу на мгновение считать вчерашний день завершенным.

— Я не могу так сказать по этому анализу. Нужно выяснить причину боли и кровотечений.

Ее лицо закрывается. Я уже видела, как происходит это движение: мышцы почти не меняются, но женщина перестает ждать чего-нибудь от моего голоса.