Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 18)

Рэйчел тоже вернется. В течение двух часов я позволила себе забыть, что не одна женщина зависит от моей утренней явки.

Последняя пациентка уходит в восемнадцать сорок. В коридоре остаются два человека, ожидающие подтверждений не моего кабинета. На скамье возле обогревателя лежит варежка. Маленькая, красная. Я поднимаю ее, не успев остановиться, и отношу на стойку. Мой палец под провязанной петлей чувствует чужое тепло, которого там давно нет.

Женщина за стойкой принимает варежку как обнаруженный предмет, записывает время и кладет в прозрачный пакет. Для возвращения потребуется описание принадлежности. Я не говорю, что девочка, кажется, была у меня. Не уверена, и дополнительная уверенность может отправить вещь не тому ребенку. Сегодня я учусь не превращать каждое желание помочь в знание.

В комнате персонала стоит мой контейнер. Пломба цела. Я смотрю на время выдачи и понимаю, что почти весь день не ела. В желудке пустая тупая тяжесть, руки дрожат. Это объясняет часть симптомов, которых я испугалась утром. Знание снова приносит меньше облегчения, чем должно.

Грейс собирается домой. Из шкафчика достает старую сумку. В одном отделении лежит завернутый остаток служебного рациона. Она не прячет его от меня и не объясняет.

— Одри из дома Вейров, — говорю я. — Вы ее знаете?

Грейс застегивает молнию.

— Нет.

— У нее сестра получает питание в Южном. Она просила материал для проверки.

Я произнесла лишнее, и понимаю это по тому, как Грейс переводит взгляд к двери. Там никто не стоит. От этого мое действие не становится безопаснее.

— Не нужно мне имя, если человек не приходил, — говорит она.

— Я уже сказала.

— Тогда дальше не говорите.

Я киваю. Помощь не передается между женщинами автоматически. У каждой есть граница, которую нельзя открыть чужой доброй целью.

Грейс берет сумку. У двери останавливается.

— Вы видели сегодня двенадцать. Я не знаю, сколько вам покажут завтра. Если будете помнить одну, остальных тоже не забывайте.

Я хочу сказать, что не забуду. Не говорю. Такой ответ слишком похож на обещание в лифтовом коридоре.

— Рэйчел в девять, — повторяю я.

— Да.

Грейс уходит. Я стою у стола в комнате персонала, слушаю, как ее шаги теряются среди других. Затем открываю контейнер. Холодная крупа, кусок мяса, очищенные овощи. Все промаркировано, проверено. Меня должны доставить обратно работоспособной.

Я беру вилку.

В первые минуты после обнаружения беременности мне казалось, что решение изменит меня. Я подпишу другое, не нажму нужное, и внутри возникнет женщина, которая больше не боится. Сейчас я голодна, раздражена, хочу домой. Хочу долго мыть руки, чтобы кожа перестала помнить чужой живот. Хочу, чтобы завтра кто-нибудь предложил правильное действие с известным результатом.

Ничего такого не произошло.

Я все еще могу рассказать о Лили. Даже легче, чем прежде: на бумаге есть медицинские данные, в аппарате исследование, в журнале задержка. Понадобится лишь изменить направление своей готовности отвечать за поступок. Сказать, что после дополнительной проверки статус подтвержден. Выдать женщину и получить возможность снова считать себя точной.

Я медленно ем крупу. На вкус она почти никакая. В этом доме и в этой приемной используют одну меру моего здоровья — способна ли я завтра продолжить работу. Сегодня я впервые ясно вижу, что сохраненная способность работать не означает, что я соглашусь выполнить все, для чего меня берегут.

От этой мысли не становится спокойно.

На внутреннюю связь приходит вызов. Дом Вейров. Я сразу выпрямляюсь, откладываю вилку. На экране имя Эвелин, но канал семейный, без личного ограничения.

— Вы еще в приемной? — спрашивает она.

— Заканчиваю.

— Мне нужно, чтобы вы посмотрели препарат. Винсент сказал, вы уточните сегодня.

— Машина уже направлена. Я буду через...

Время на экране — двадцать две минуты.

— Через полчаса.

Эвелин молчит, затем спрашивает:

— У вас там все в порядке?

Я смотрю на контейнер, разорванную пломбу, мокрый след от стакана Грейс.

— Прием завершен.

— Я не про прием.

Между нами появляется возможность сказать правду без медицинской формы. Я не пользуюсь ею. Эвелин может быть одинока в собственном доме. Может страдать. Может хотеть помочь. У нее есть муж, способный узнать, что именно я сообщила его жене. Ее положение сложнее, чем привилегия, но мне нельзя забывать привилегию только потому, что голос звучит тихо.

— Завтра утром мне нужно вернуться сюда, — говорю я.

— Он уже видел.

В груди становится холодно.

— Запрос?

— Да. Не волнуйтесь, я освобожу это время.

Она произносит «освобожу» так легко, словно полтора часа моей жизни можно передвинуть на полке. Возможно, действительно можно. Для нее.

Я благодарю. От благодарности становится хуже именно так, как я боялась в машине возле пледа. Эвелин заканчивает разговор. На экране остается мое отражение с белой полосой света через глаза.

Перед выходом я возвращаюсь в четвертый кабинет. Проверяю бумаги, не забрала ли случайно лист, который нельзя приносить в дом. Расписание с номером пробы Рэйчел лежит у терминала. Я вспоминаю девять знаков, потом записываю их в память еще раз без ручки. Это не исследование. Только усилие не дать увиденному исчезнуть вместе с закрытой страницей.

Аппарат стоит за ширмой. Локальная запись Лили сохранена. Архив все еще восстанавливается. Мне хочется выключить его, убрать из комнаты, сделать так, чтобы ночь не могла найти ее раньше утра. Я не трогаю аппарат. Понимаю, насколько быстро желание защищать женщину превращается в желание распоряжаться сведениями о ней без ее участия.

Завтра нужно будет спросить, чего хочет она.

Не успокоиться ее ответом. Не использовать его как оправдание. Выслушать и остаться рядом с последствиями.

На терминале появилось уведомление об отложенной записи. Я читаю только первую строку: ответственное лицо подтверждено. Ниже стоит мое имя. Раньше оно казалось мне чем-то, что еще можно удержать отдельно от медицинского знака и янтарной полосы. Теперь оно привязано к часу завтра, к женщине в широкой куртке, к акушерке, которая не обещала лгать.

Я выключаю свет, запираю кабинет. Ключ нужно оставить на стойке. Металл согрелся в ладони. Женщина у выхода принимает его, спрашивает, благополучно ли прошла смена.

— Есть незавершенные случаи, — отвечаю я.

Она кивает и поворачивает ключ биркой наружу.

Улица темная. Зеленый крест над дверью освещает две камеры и мокрые плиты. Прачечная еще работает. В окне на втором этаже движется пар, за ним на секунду появляется силуэт женщины. Я поднимаю голову, стараюсь различить короткие волосы. Потом отступаю: любую женщину можно сделать Лили, если смотреть достаточно жадно.

Машина стоит справа от входа. Дверь открывается по браслету, салон теплый. На сложенном переднем сиденье тот же плед. Я сажусь, ставлю сумку, не отвечаю на пожелание благополучного возвращения.

Когда окна темнеют перед границей кольца, я впервые не проверяю свое лицо. Смотрю на руки. Под ногтем тонкая полоса чернил. Она могла остаться от листа Рэйчел или от заключения Лили. Завтра я не смогу различить.

У ворот дома меня встречает другая работница. Одри нет. Я спрашиваю, сменилась ли она. Женщина отвечает, что рабочий день завершен, и берет мое пальто. Обычные слова. У меня уже достаточно страха, чтобы услышать в них больше, но недостаточно сведений, чтобы этому поверить.

Медицинская комната освещена. На столе органайзер Эвелин, рядом результаты утреннего анализа. Я мою руки и втираю крем в трещины. Вода не получает права знать, что сегодня смывает. Я прекращаю мыть после одного раза, почти насильно.

Эвелин приходит без цепочки на шее. Темный домашний костюм тот же. Она закрывает дверь, не спрашивая меня, и садится в кресло.

— Я не принимала вечерний, — говорит она.

Я смотрю на органайзер. Ячейка закрыта.

— Почему?

— Хотела дождаться вас.

Я спрашиваю о симптомах. Она отвечает подробно, без страха перед длиной записи. В ее карте еще никто не готовит слово «сокрытие» только потому, что она не приняла средство по расписанию. Это не делает тошноту менее настоящей. Я заставляю себя слушать, не сравнивая каждую фразу с кабинетом в Южном.