Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 24)

Айви обдумывает. Потом говорит, что стаканчик нужно запросить.

— Я найду, — говорит Эвелин.

Дочь улыбается, закрывает коробку, и я чувствую благодарность за эту крошечную разрешенную роскошь: одному семени позволят задержаться. Благодарность становится горькой, едва я понимаю, сколько стаканчиков найдется здесь для вещей, которые любят.

Эвелин отправляет Айви переодеться. Девочка прощается со мной учебной формулой:

— Сохранного дня вам.

— И тебе.

Она уходит. Коробку держит ровно, обеими руками.

Эвелин смотрит ей вслед.

— Вот поэтому я пока не хочу вторую запись.

Я не спрашиваю, угрожал ли Вейр отнять у нее дочь. Из сказанного не следует, что угрожал. Иногда человеку достаточно знать, у кого находятся все двери, чтобы не ждать произнесенной угрозы.

Мы заканчиваем разговор. Эвелин не просит обещать успех. Я не обещаю. Когда выхожу, она остается в кресле возле дерева, с нетронутой грушей на столике. У этого молчания есть удобная поверхность; его можно принять за отдых.

Одри я нахожу в комнате выдачи. Она сверяет обеденные порции с ведомостью. До начала обеда десять минут, дверь открыта. Я спрашиваю о предварительном наборе Эвелин обычным служебным голосом.

Одри достает закрытый ящик из нижнего шкафа. Доставка вчерашняя, начало приема указано на восемнадцатое марта, после встречи по программе. Состав доступен по медицинскому допуску; я читаю добавки, проверяю сопроводительное назначение. Продукты не являются сами по себе началом лечения, но часть добавок требует согласования с ее текущими препаратами. Согласования в доступном мне документе нет. Возможно, оно находится в другом контуре. Я ставлю запрос и отмечаю, что до ответа этот набор не заменяет действующий рацион.

— Ее обычный тогда оставляем? — спрашивает Одри.

— Да.

Она возвращает ящик. На дне шкафа стоят такие же пустые емкости; их стерилизуют и отправляют назад. Ничего тайного я здесь не нашла. Слишком легко было бы превратить другую этикетку в подтверждение, что я понимаю устройство города.

Потом Одри берет мой обеденный контейнер и проверяет пломбу. Я вижу, как она ногтем прижимает угол, где защитная полоса отходит от пластика.

— Что с ним?

Она смотрит на меня.

— Край не прихватился. Код целый. Сейчас заменю, если нужно.

— Замените.

Слово вылетает быстрее, чем я успеваю решить. Одри без возражений откладывает контейнер в лоток возврата. Мне становится стыдно от ее привычного движения: она знает, сколько целой еды отправляется обратно из-за наших испуганных глаз.

— Можно проверить, — говорю я.

— Уже отметила замену. Вернуть теперь нельзя.

Она подает другой контейнер. Пломба ровная, сухая. Я принимаю его с облегчением, которое не заслуживает оправдания.

— У сестры чисто, — говорит Одри.

Фраза появляется между ведомостью и закрытым шкафом так спокойно, что я почти не узнаю ее значение.

— Полоска?

— Да. Сделала утром. Она решила, что в приемную теперь не надо.

— Я говорила, это не исключает заболевание.

— Мне говорили. Ей я тоже сказала. Она услышала «чисто».

Мы стоим возле еды, которой боятся все, но по-разному. Одри кладет ладонь на край стола.

— У нее кашель не проходит. И похудела. Она говорит, от смен. Я не знаю, как отличить.

— Нужно обратиться на осмотр. Не из-за полоски, из-за симптомов.

— Она боится, что на осмотре найдут. После полоски хоть поспала.

Я чувствую желание забрать у нее это ложное утешение сразу, резко, как убирают неверное лекарство. Но утешение уже стало ночью, в которой женщина смогла поспать. Исправление моей неточности не вернет ночь; может только сделать следующий день страшнее.

— Я не могу обещать, что ничего не найдут, — говорю я. — И полоска не обещает. Могу помочь получить обычный первичный осмотр, без готового вывода.

— У вас сейчас уже есть кому помогать.

Одри не задает вопроса. Я смотрю на открытую дверь. Она замечает взгляд.

— В расписании ваш возврат передвигали. Дом видит расписание, доктор. Не людей.

Я прошу не ждать моего следующего выезда, если сестре становится хуже. Объясняю, куда обратиться по месту жительства. Она слушает, записывает номер приемного пункта на обороте ведомости, потом перечеркивает запись и переносит на маленький отрывной лист. Домовая бумага должна оставаться домовой.

— Имя пока не нужно? — спрашивает она.

— Чтобы оформить направление, нужно. Чтобы вы сказали ей обратиться — нет.

Одри складывает лист. Я впервые не пытаюсь узнать больше, чем она готова отдать. Не спрашиваю номер ее рациона, хотя память тут же подсовывает 6-18. Кашель и потеря веса не являются доказательством состава пищи. Моя тревога хочет связать все через одну причину; женщина передо мной хочет, чтобы сестра осталась дома.

— Питание лучше забрать, пока не остыло, — говорит Одри.

Я беру контейнер. У двери она добавляет:

— Не говорите ей, что я попросила вас напугать.

— Вы не просили.

— Тогда не сделайте из этого такую просьбу.

Я киваю. Врач умеет придавать словам пациента форму, которой удобно пользоваться. Сегодня мне напоминают об этом чаще, чем хочется.

Обедаю одна в медицинской комнате. Внутри мясо, крупа, несколько очищенных ломтиков овощей. Я проверяю код, состав, срок, еще раз провожу портативным сканером. Он оценивает предусмотренные параметры и выдает допустимость. Никакого ответа на мои настоящие вопросы у него нет.

Я отделяю край мяса, более темный после нагрева. Смотрю на него, затем возвращаю на место. Все равно не съедаю. Ломтик остается на дне, когда контейнер пустеет. В системе мой прием пищи будет считаться завершенным. Сколько страха осталось после него, не измеряется.

Напоминание о Рэйчел загорается в четырнадцать двадцать. Я проверяю доступную отметку. Явка в отделение подтверждена. Обследование начато; результата еще нет. Я сохраняю только эту информацию, не строю из нее благополучного исхода. Она дошла до второй двери, и ей открыли.

В строке Лили — завершенное посещение, незакрытый целевой статус. Запрос на уточнение направлен назначенному врачу. Мне.

Я смотрю на собственное имя в двух разных формах: здесь оно разрешает задавать вопросы, в доме требует отвечать. Сегодня между ними впервые появился поступок, который я не смогу представить простой внимательностью.

В пятнадцать семь приходит сообщение от административного узла Вейра. Требуется краткое объяснение утренних отклонений до вечернего семейного отчета. Поле для объяснения ограничено. Можно прикрепить клинические сведения, но они не запрошены отдельно. Я пишу о сверке архивного анализа Рэйчел, местном обследовании, техническом восстановлении и необходимости отдельного завершения целевого контроля. Все сказанное относится к случившемуся. Основного в нем нет.

Перед отправкой задерживаю руку. Мне хочется написать еще одну фразу, которая позволит понять меня правильно, не выдав Лили. Таких фраз не существует. Человек, который знает о ней достаточно, уже не сможет не знать.

Я отправляю отчет.

Потом приходит подтверждение запроса по Эвелин. Независимую оценку разрешено согласовать через семейного представителя. До согласования программа остается предварительной. Эвелин прочитает эту формулировку и увидит круг, который я не смогла разомкнуть.

Я не иду к ней с готовым выражением сожаления. Передаю точный ответ и прошу сохранить запрос открытым. Она отвечает через несколько минут: «Сохраните». Больше ничего.

За окном зимнего сада включается вечерний свет. На внутреннем стекле отражается столовая, а за отражением видны листья. Я смотрю из медицинской комнаты, и две части дома накладываются одна на другую: место, где выращивают, и место, где выдают выращенное по именам.

Айви проходит между растениями с маленьким стаканчиком. Ставит его на нижнюю полку рядом с другими горшками. Я не вижу семени внутри, только ее ладонь, которой она придерживает край. Эвелин стоит позади. Не поправляет. Девочка несколько раз меняет положение стаканчика, выбирая свет, затем оставляет его и уходит.

Мне хочется верить, что этот жест что-то обещает. Я позволяю себе посмотреть еще несколько секунд, но не превращаю его в обещание. В городе есть тысячи детей, которым не позволено задержаться, и одно оставленное семя ничего за них не решает.

На моем устройстве появляется новое уведомление. Целевой статус Лилиан Арден включен в выборочную проверку завершенных посещений. Запрошено подтверждение переноса локального исследования. Срок ответа — завтра, двенадцать ноль ноль.

Внизу обозначено лицо, ответственное за передачу. Мое имя.