Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 25)

Я перечитываю сообщение. Оно еще не означает, что кто-то посмотрел изображение. Не означает, что Лили задержана. Я удерживаю себя в этих точных границах, хотя тело уже готовится к тому, что было восемнадцатого ноября: холод в кистях, тесное горло, желание встать перед дверью раньше, чем дверь откроется.

В саду Эвелин наклоняется к стаканчику, потом выпрямляется. Между мной и ней стекло с отражением моей комнаты. Если я подойду ближе, мое лицо закроет ее лицо. Я остаюсь у стола.

Завтра в двенадцать от меня потребуют не рассказа о здоровье, а подтверждения того, что увидела моя рука на экране.

Я кладу устройство рядом с нетронутым темным краем мяса. Оба предмета остаются в пределах света настольной лампы. Один мне дали, чтобы я продолжала жить. Другой — чтобы я решала, кому позволят продолжить.

За стеклом вода течет по листьям. Здесь вечер наступает по расписанию.

Глава 5 Погрешность

Мясо я выбрасываю раньше, чем отвечаю на уведомление. Собираю край пластиковой вилкой, кладу в отделение для пищевых остатков и закрываю крышку. Темное пятно исчезает. На устройстве имя Лили остается.

До завтра, двенадцати ноль ноль.

Я раскрываю запрос полностью. Требуется указать, завершен ли перенос исследования, приложить заключение или объяснить расхождение. Внизу есть предупреждение: отсутствие ответа не сохраняет прежний режим наблюдения. Дело передадут другому врачу. Пациентке назначат внеочередной контроль.

Я могу не нажать ничего. Система особенно внимательна к такому способу выбора: она заранее приготовила человека, который нажмет вместо меня.

В семейном канале загорается вызов. Винсент вернулся, ожидает вечернего измерения. Я убираю устройство экраном вниз, хотя камера в медицинской комнате все равно видит этот жест. Рука, накрывающая бумагу, перевернутый экран, лишняя секунда перед ответом — я начинаю составлять против себя список, которого пока никто не потребовал.

Вейр сидит в кабинете с открытым воротом домашней рубашки. На шее след от жесткого края дневной одежды. Я прикладываю датчик, проверяю давление. Его тело утомилось от дня, так же как любое другое. Это не помогает мне желать ему здоровья.

— Здравия вам, — говорю я.

— Взаимного сохранения, доктор.

Он смотрит на мою кисть. Возле ногтя красная кожа.

— Новый состав для рук не подходит?

— Сухость. Я пользуюсь кремом.

— Запросите другой, если нужно. Нам не требуется больной врач.

Я записываю результаты. Он не отводит глаз от моей руки, пока я снимаю датчик. Мне кажется, что он заметил чернила, хотя их почти нет.

— Я прочитал пояснение, — говорит он. — Приемная доставляет сложности.

— В одном случае были неверно отображены архивные данные.

— В одном. А случаев два.

Я складываю кабель петлей. Если бросить его на стол, будет слышно, как дрожат пальцы.

— Второй требует завершения целевого контроля. Назначен повторный контакт.

— Вы возвращаетесь туда?

Я еще не запросила время. Грейс вчера предупредила, и сегодня я снова успела дать обещание быстрее, чем получить возможность его выполнить.

— Мне нужно ответить на запрос по записи до полудня. Для этого потребуется доступ к местному аппарату.

Он чуть поднимает подбородок.

— Для этого вам нужно туда ехать?

— Да.

Не вся передача требует моего присутствия. Но оценку изображения я должна подтвердить сама, и именно эту часть называю необходимостью. Вейр читает что-то на своем экране.

— Утром сначала дом. Потом с десяти до двенадцати. Закончите то, что начали. Я не хочу, чтобы незавершенный городской учет возвращался сюда через каждую смену.

Я благодарю. Время появляется в расписании прежде, чем я успеваю открыть запрос. Дом умеет превращать свое раздражение в мою возможность действовать.

— По Эвелин, — добавляет он.

Я останавливаюсь возле двери.

— Запрос на дополнительную оценку медицински обоснован. Текущее состояние требует уточнения до подготовки.

— Дополнительную или независимую?

— Специалиста, который не составлял план программы.

Он кладет ладонь на край стола. Ногти ровные, светлые. Я думаю о руках Лили и запрещаю себе думать о них в этой комнате: мое лицо слишком плохо умеет разделять людей, которых я сравниваю.

— Эвелин устала от неопределенности. Не увеличивайте ее.

— Без оценки я не могу подтвердить готовность к подготовительным вмешательствам.

— От вас никто не просит подтвердить раньше времени. Но вы не должны превращать предварительный план в угрозу. Нам всем пришлось научиться жить по программам.

Он говорит спокойно. В его «всем» нет людей, которым программа не назначила ни хлеба с корочкой, ни комнаты для выращивания одного семени.

— Я сообщила ей ровно то, что есть в документе.

— Тогда продолжайте так.

Он отпускает меня. Я не знаю, понял ли, что это обещание опаснее лжи: в документе существует ее имя без ее согласия.

Дома открытый завтрак стоит на прежней полке. Я не выбрасываю его сразу. Рассматриваю крышку, гладкий край, маленькую каплю влаги с внутренней стороны. Мэтью когда-то смеялся над моей привычкой ставить остатки в холодильник с невозможной надеждой: завтра захочется именно это. Он ел поздно, доставал тарелку, садился рядом. Я иногда оставляла больше, чем требовалось мне.

Теперь никто не доест оставленное.

Я закрываю контейнер и ставлю обратно. У этой еды нет будущего, но я еще могу не признать его до утра.

Спать ложусь в рубашке, которую не успела сменить. Из окна видна освещенная стена соседнего дома. В одном квадрате шевелится тень, потом исчезает. Раньше я искала в чужих окнах семейную жизнь. Теперь пытаюсь понять, есть ли у людей право выключить свет без уведомления.

На устройстве открываю запись Лили. Мне доступна история посещений, мои рекомендации, поручение по переносу. Изображение остается на аппарате. Я не могу сейчас увидеть его, и это дает отвратительную возможность представить, что увиденное было не таким отчетливым. Что я поспешила. Что одна женщина испугалась, другая устала, третья согласилась ассистировать, а прибор показал тень, которую можно принять за что угодно.

Я помню сердечную деятельность. Помню измерения. Помню, как Лили попросила говорить нормально.

Я закрываю историю, не изменив ни строки.

В три двенадцать просыпаюсь оттого, что рука затекла под телом. Несколько секунд уверена: это симптом. Лежу, не шевелясь, словно движение может подтвердить болезнь. Потом переворачиваюсь, кровь возвращается в кисть, пальцы покалывает. Объяснение приходит раньше облегчения. Облегчение не приходит вовсе.

Утром диагност лежит на краю раковины. Я держу его дольше обычного над грудью. Слышу гудение, счет времени, тихий голос из потолочного динамика: «Своевременное наблюдение сохраняет вас для близких». Близкие давно исчезли из моей квартиры, но прибор не получил поправки.

Он говорит «Чисто». Я смотрю на руку, на следы вчерашнего мытья. Болезнь может существовать без этой надписи, и надпись может существовать без здоровья. Я знаю оба обстоятельства. Все равно повторяю один участок.

Шестнадцатое марта. Восемь ноль пять. До полудня меньше четырех часов, а моя квартира продолжает требовать, чтобы я сначала победила невидимую опасность под собственной кожей.

Я останавливаю прибор до третьего прохода. Кожа уже горячая. Вода больно касается трещины возле большого пальца. Я надеваю униформу и застегиваю янтарный знак не с первого раза.

В доме Айви завтракает с отцом. Эвелин еще в комнате; утренний опрос заполнен, но я поднимаюсь к ней. Она открывает сама. Волосы распущены, на плече халата влажное пятно. Смотрю на него и только потом на лицо.

— Мыла голову, — объясняет она, хотя я ничего не спросила. — Вы очень внимательно смотрите на пятна, доктор.

— Простите.

Я проверяю состояние после изменения схемы. Она спала, тошнота меньше, нового ухудшения нет. О программе не заговаривает. Я сообщаю, что независимая оценка пока ожидает семейного согласования.

— Он сказал, вы не должны меня пугать, — говорит Эвелин.

— Мне тоже.

Она улыбается без веселья.