Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 16)

Я беру ручку. В бумажной форме записаны даты, давление, жалобы. Они принадлежат Лили, а почерк мой. Если завтра мы обе начнем отрицать сегодняшний день, этот лист останется третьим участником разговора.

Я вписываю результат осмотра.

Полностью, как вижу. Предварительный срок, признаки развивающейся внутриматочной беременности, отсутствие выявленной при осмотре срочной патологии. Не называю ее нарушительницей. Не пишу, что она скрывала. Грейс наблюдает за движением ручки, Лили — за моим лицом.

— Это тоже уйдет?

— Этот лист нужно сохранить для лечения, — отвечаю я. — Я не хочу, чтобы при следующем осмотре пришлось гадать, что было сегодня.

— Вы можете не оставлять мое имя?

Вопрос кажется таким небольшим. Убрать несколько букв — и документ будет выглядеть менее опасным. Но без имени его можно присоединить к другой женщине. Я только что спорила из-за чужой пробы, превратившейся в сегодняшнюю. Не могу использовать ту же неопределенность в качестве защиты и уверять себя, что она не причинит вреда.

— Здесь должно быть ваше имя.

Лили отворачивается. Я подвожу ее к границе, которой сама боюсь, а затем прошу доверять мне по эту сторону. Слова о лечении не делают бумагу безопасной.

Я поднимаюсь, подхожу к аппарату. Отправка в архив еще недоступна; можно завершить исследование с локальным сохранением. Раньше это было обычным резервом. Сейчас одна неполадка ставит между женщиной и городом промежуток, которого не предусмотрели для ее свободы.

Я сохраняю исследование на самом аппарате, под настоящим именем. Изображение остается. Никакой невидимости не возникло. От этого мне чуть легче: я не уничтожила единственное достоверное медицинское свидетельство. И страшнее: кто-то после меня сможет его открыть.

Затем возвращаюсь к терминалу и оформляю незавершенное заключение из-за технического перерыва. В запись входят жалобы, необходимый повторный прием и локальный осмотр, требующий переноса. Главного результата там пока нет.

Я знаю, что делаю. Медицинская определенность уже появилась; техническая задержка касается доставки изображения, а не моих глаз. Я использую одно, чтобы отложить другое. Если назову это осторожностью, ложь станет удобнее, но не меньше.

На экране возникает требование зарегистрировать предварительное репродуктивное отклонение. Я не выполняю его. Оставляю заключение незавершенным, назначаю повторный прием на девять тридцать и отмечаю необходимость врачебного уточнения перед автоматической маршрутизацией.

Служебный допуск позволяет задержать окончательную передачу до следующего рабочего цикла. Он не разрешает мне скрывать то, что я уже знаю. Между этими положениями я помещаю свою подпись.

До завтра утром.

Ни одного дня сверх этого система мне не дает. Не дает и гарантии, что кто-то не проверит раньше. Я не отвожу угрозу от Лили. Лишь перестаю подталкивать ее к угрозе собственными руками.

— Я назначила вам повторный прием, — говорю я. — Завтра в девять тридцать. Сегодня окончательная запись не отправлена.

Лили смотрит на дверь.

— Меня выпустят?

— В карте пока нет ограничения выхода. Нужно получить отметку явки у стойки.

Слово «пока» снова занимает больше места, чем все остальное. Я хочу убрать его, но не имею права.

— А завтра?

— Завтра мне нужно будет продолжить обследование и завершить запись. Я сейчас не знаю, как это получится.

Она встает. Слишком быстро, и я поднимаю руку, чтобы придержать. Она отстраняется прежде, чем я прикасаюсь.

— Я сама.

— Посидите минуту. Из-за головокружения.

Лили не садится. Стоит у стула, пока дыхание не выравнивается. Я рассказываю, при каких новых симптомах нельзя ждать назначенного часа, куда обращаться за неотложной помощью. Не наказываю медициной за недоверие. Она слушает, потом спрашивает, будет ли там такая же запись.

— Будет медицинская запись. Но при срочном ухудшении помощь нельзя откладывать из-за страха перед ней.

Она опускает глаза. Я слышу, насколько беспомощно это звучит после всего, что сказала раньше. Иногда правильная рекомендация в неправильном мире становится еще одной формой требования невозможного.

— Я понимаю, почему вы боитесь, — добавляю я. — Мне нужно, чтобы вы знали и о другом риске.

Лили медленно кивает. Грейс кладет на стол распечатанное время. Маленький лист, только фамилия, приемная и час. Лили складывает его, прячет в пустую сумку.

— Это не все, что вы написали?

— Нет, — говорю я. — Это только явка.

Она смотрит на бумажную медицинскую форму. Не просит копию. Я думаю, как странно: у женщины нет ничего, чем она могла бы подтвердить собственную беременность, кроме того, что ей кажется опасным даже держать в руках.

Грейс берет ее карточку, подносит к терминалу. Подтверждение появляется не сразу. Несколько секунд мы смотрим на вращающийся знак, и я уже представляю, что в эти секунды возникает приказ не выпускать. Потом звучит обычный сигнал. Явка подтверждена, повтор назначен.

Лили надевает куртку. Из кармана выпадает маленький моток нитки. Она наклоняется, я тоже, наши руки почти сталкиваются. Я отступаю. Она подбирает моток и начинает разматывать короткий свободный конец, словно необходимо сейчас же привести его в порядок.

— Вам помочь? — спрашивает Грейс.

— Нет.

Лили прячет нитку. Рукав куртки у плеча распорот, под ним видна светлая подкладка. Она, вероятно, носит моток, чтобы зашить при первой свободной минуте. Я испытываю внезапное, почти болезненное желание дать ей другую куртку, еду, деньги — что-то понятное, не требующее медицинского решения. В моей сумке нет ни одного предмета, который можно было бы просто отдать без объяснения происхождения.

— Можно у вас кое-что спросить? — говорит она.

— Да.

— Если завтра я не приду, вы скажете?

Грейс замирает у двери.

Я смотрю на назначенный час. Система знает о нем независимо от меня. Неявка окажется видимой и без моего сообщения. Я могла бы посоветовать уйти из города, спрятаться, не приходить домой. Не знаю ни места, ни человека, который сможет ей помочь. Совет о бегстве из моего кресла стоит дешево; расплатиться придется ей.

— Неявка передается автоматически, — отвечаю я. — И сегодняшний незавершенный прием останется. Я не могу сделать вид, что вас не было.

— Но вы можете сказать больше.

Она уже не просит надежды. Проверяет предел вреда, который я способна причинить.

— Я не буду добавлять то, чего вы не говорили и чего я не установила.

Как мало это обещание дает человеку, о котором я уже установила самое опасное.

Лили подходит к двери. Грейс чуть поднимает ее за ручку. Из коридора видна серая куртка сотрудника маршрутов. Лили сначала смотрит на него, затем возвращает взгляд ко мне.

— До завтра, доктор.

Она произносит «доктор» так, будто пока пробует, можно ли называть меня этим словом.

— До завтра, Лили.

Никакого пожелания здоровья. Ни я, ни она не можем вместить в него то, что сейчас требуется.

Лили выходит. Мужчина отступает, пропуская ее, и заглядывает в кабинет. Я держу на столе бланк аварийного перерыва. Ладонь почти полностью закрывает медицинский лист. У меня возникает страх, что это движение слишком заметно, и желание немедленно убрать руку. Я не двигаю ее.

— Приняли сверку? — спрашивает он.

— Подтвердила восстановление. По текущему приему назначен повтор из-за незавершенного заключения.

— Материал взят?

— Сегодня для лабораторного подтверждения не взят.

Ответ точный и намеренно неполный. Еще утром я думала, что ложь отличается от правды неправильными словами. Теперь вижу, что правдивые можно расположить так, чтобы человек прошел мимо того, что должен был заметить.

Он проверяет планшет.

— Вторая задержка за смену.

— Первая связана с несоответствием данных. Эта с перерывом оборудования.

— Причины вижу. Количество тоже.