Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 15)

Она качает головой.

— Мне нужно понять, есть ли человек, к которому вы можете обратиться, — говорю я. — Для помощи. Не для записи его имени.

— Имена все равно потом спросят.

Я не возражаю. Обещание не спрашивать сейчас не изменяет форму, которую мне придется открыть.

Лили смотрит на аппарат. Из-за ширмы виден только верхний край экрана.

— У вас есть ребенок?

Вопрос проходит через меня раньше, чем я успеваю выбрать ответ. Мне кажется, в комнате запахло мокрой тканью. Я смотрю на ее сумку, на грубый шов возле ручки.

— Был сын.

Грейс перестает двигаться. Лили отворачивается от аппарата.

— Умер?

— Его увезли.

Я произношу это тихо. В домашней квартире я иногда могу думать такими словами, но вслух обычно говорю: семейные обязательства отсутствуют. Сегодня из меня вышло то, чего нет в моей рабочей записи.

Лили долго смотрит на меня. Потом опускает голову.

— Значит, вы знаете.

Я хочу сказать, что знаю. Дать ей хотя бы это. Но я знаю, как ребенка забирают, когда он уже умеет требовать вернуть отца. Не знаю, как жить с человеком внутри и бояться, что государство узнает о нем прежде, чем ты успеешь решить, кем он будет для тебя. Наш страх соприкасается, но не становится одним.

— Не все, — отвечаю я.

Она сжимает край куртки. Подушечки пальцев белеют.

— Меня здесь оставят?

На терминале есть кнопка предварительной регистрации. Она откроет не только карту. Может измениться право выхода, появиться сопровождение, уйти уведомление на трудовой участок. Я видела такие последствия в других приемных. В некоторых случаях женщина еще уходила домой. В других ее переводили в отдельную комнату. Разницу определял уровень рассмотрения, которого я не видела.

— Если я внесу статус, могут ограничить выход до проверки, — говорю я.

— А если не внесете?

Я не отвечаю. Именно эту часть вопроса я старательно обходила с момента, когда увидела изображение.

Грейс убирает использованный стакан. Не выходит. Я смотрю на нее и замечаю, что она тоже напугана. До этой минуты принимала ее спокойствие за запас прочности, которым можно пользоваться. Она работает здесь каждый день. После меня останется ей.

— Вы можете вернуться к следующей, — говорю я.

Грейс ставит стакан в контейнер и медленно поворачивается.

— Зачем?

— Нам нужно поговорить.

— У нее только что было головокружение. Я останусь.

Она не дает мне ни избавить ее от ответственности, ни остаться без свидетеля. Я не знаю, какую из этих вещей она выбирает. Может быть, обе.

Я закрываю инструкцию на терминале. Это не отменяет ее. Поле статуса снова занимает экран.

— Лили. Сейчас я могу обсуждать медицинские варианты и то, как вы их понимаете. Я не буду решать за вас, чего вы должны хотеть.

Она поднимает голову резко.

— Вы хотите, чтобы я сказала убрать?

— Я хочу, чтобы вы могли сказать, что нужно вам. Это может быть неясно даже вам самой. Так бывает.

— Им тоже бывает неясно?

Мне нужен миг, чтобы понять, кого она имеет в виду. Совет. Назначенные мужья. Все, кто узнает после меня.

— Им достаточно записи, — отвечаю я.

Лили отворачивается. Грейс садится на свободный стул. От этого в кабинете меняется расстояние между нами: впервые обе женщины находятся на одной высоте с пациенткой.

— Я не хочу, чтобы меня закрыли, — говорит Лили. — Это я знаю.

— Да.

— А остальное не знаю. Утром думала, что знаю. Я даже придумала, что скажу, если вы спросите. Теперь ничего.

Она смотрит на свои ладони.

— Можно хотя бы до завтра не решать?

Я слышу не просьбу о чуде. Просьбу о ночи, в которой она останется человеком раньше, чем станет случаем. Восемь с половиной недель в ее теле уже существуют. Один день не создает их и не устраняет. Но для системы этот день превращает мое незнание в сокрытие.

В дверь стучат.

Два коротких удара. Грейс встает. Я чувствую, как тело мгновенно выбирает прежний порядок: опустить руки, выпрямить спину, закрыть лицо. На экране аппарата за ширмой светится изображение.

— Работаете? — спрашивает мужской голос.

Сотрудник маршрутов.

Грейс открывает дверь на ширину ладони.

— Прием.

— После восстановления нужна сверка. Доктору уведомление пришло.

На терминале мигает конверт. Я не видела, когда он появился.

— Закончу и подтвержу, — говорю я.

— Нужно до продолжения потока.

Я смотрю на Лили. Она сидит так неподвижно, будто уже получила приказ сохранять неподвижность. Куртка у нее на коленях. Вспоминаю сына в руках человека в белом и немедленно заставляю себя вернуться в кабинет: другой человек, другая дверь, сейчас еще можно действовать.

— Закройте, пожалуйста, — говорю я Грейс. — В помещении пациентка.

За дверью пауза. Затем мужчина отвечает, что подождет в коридоре.

Я открываю уведомление. В нем нужно подтвердить оборудование, выполненные действия и продолжение работы. Пробный анализатор снова в сети. Состояние ультразвукового архива — восстановление, часть записей требует локального переноса.

Одна из этих записей моя.

Свет экрана попадает на лицо Лили. Она не видит текста, но видит, как я читаю.

— Вы меня запишите сейчас? — спрашивает она.

У меня всплывает простая, омерзительно удобная мысль: она попросила не делать этого. Можно перенести вину на нее, сказать, что врач оказался под давлением, женщина ввела в заблуждение, намеренно не раскрыла обстоятельства. Так выглядят многие дела, когда люди с исправными документами пытаются объяснить свои поступки.

Я смотрю на ее руки и понимаю, что уже выбираю, кто останется с последствиями.

— Я решаю, как завершить прием, — говорю я. — За мою запись отвечаю я.

Лили ничего не отвечает. Возможно, не верит. Я тоже пока не верю достаточно.