Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 14)

Я смотрю на нее. Это не тайное предложение. В помещении продолжается запись. Грейс предлагает предусмотренную процедуру, которая в случае беременности тоже должна попасть в карту. Разница лишь в том, что между изображением и передачей стоит человек.

— Проверки не закончены? — спрашиваю я.

— Уведомление не пришло. Может, уже закончены. Надо посмотреть.

Она не обещает мне полчаса свободы. Оставляет несколько минут, в которых я могу выбрать, что выяснять первым.

Я открываю состояние оборудования. Анализатор находится на технической сверке. Прибор для ультразвукового осмотра отмечен исправным; связь с архивом ожидает восстановления. Внизу написано: локальная работа допустима с последующим переносом.

— Мы можем начать с осмотра, — говорю я Лили. — Изображение будет нужно сохранить. Я не могу обещать, что оно останется только здесь.

— А до того как сохраните, я узнаю?

— Да.

Она смотрит на меня долго, затем садится обратно.

— Не показывайте никому раньше меня.

Я соглашаюсь. Это обещание кажется маленьким, почти ничего не меняющим. Оно все равно требует от меня больше, чем любое сегодняшнее обязательство перед Вейром.

Грейс поднимает дверь за ручку, закрывает до щелчка. Проверяет ширму, переставляет ее на ладонь вправо. Камера продолжает смотреть на вход. Я объясняю Лили, как пройдет осмотр, и получаю согласие. Она кивает, но я жду ответа словами. После утреннего «чисто» я слишком хорошо понимаю, сколько значения можно приписать одному движению.

— Я согласна, — произносит она.

Кушетка холодная. Грейс приносит простыню из подогреваемого шкафа, который пережил отключение, и я впервые вижу, что Лили благодарит ее взглядом. Мне она так не смотрит. Я принадлежу другой части комнаты, даже когда стою за ширмой.

На животе у Лили маленький шрам возле пупка. Она замечает мой взгляд.

— Ожог. Давно.

— Сейчас не беспокоит?

— Нет.

Я наношу гель. Она вздрагивает, потом старается лежать неподвижно. Пальцы сжимают край простыни. Я предупреждаю, что изображение не всегда получается сразу, что иногда требуется дополнительное исследование. Разговариваю, пока на экране возникает зернистый серый рисунок.

На секунду я вижу только границы, тени, неправильное отражение от движения. Меня пугает собственное желание ничего не найти. Не ради Лили даже. Ради возможности закончить прием, снять с себя вопрос, вернуться вечером в квартиру с подтвержденным статусом. Я меняю положение датчика и заставляю себя смотреть как врач.

Потом изображение становится яснее.

Я останавливаю руку.

Слишком резко. Лили сразу поворачивает голову ко мне.

— Что?

— Сейчас уточню.

Я проверяю положение, измеряю, возвращаюсь к первой области. Грейс стоит с другой стороны кушетки. Ее лицо неподвижно, только большой палец медленно разглаживает край простыни возле плеча Лили.

Внутри есть беременность.

Я вижу ее достаточно отчетливо, чтобы уже не прикрываться возможными причинами задержки. Несколько измерений, маленькое тело на сером поле. Есть сердечная деятельность. Срок около восьми с половиной недель, предварительно. Уточнения понадобятся, но сейчас они не способны изменить главное.

Все происходит тихо. Нет предупреждения, никакой красной полосы. Аппарат делает то, для чего создан: показывает. Угроза находится в следующем действии.

— Лили, — говорю я. — По этому осмотру вы беременны.

Она закрывает глаза.

Я не знаю, чего ожидала: плача, отрицания, вопроса. Она лежит неподвижно. Только под подбородком быстро движется мышца, будто она пытается проглотить слишком сухой кусок.

— Вы слышите меня?

Она кивает.

— Посмотрите на меня, пожалуйста.

Лили открывает глаза. В них нет удивления. Есть усталость от того, что последнее возможное объяснение закончилось.

— Это точно?

— Беременность видна. По сроку и состоянию потребуется уточнение. Признаков немедленной опасности на этом осмотре я не вижу.

Слова «немедленной опасности» повисают у края простыни. Я сказала их о медицине, она услышит о своей жизни. Исправлять уже поздно.

— Можно посмотреть? — спрашивает она.

Я поворачиваю экран. Грейс поддерживает ее за плечо, чтобы не пришлось резко вставать. Лили смотрит на изображение сначала почти сердито. Потом приближается взглядом, словно от расстояния глаз до стекла может зависеть понятность.

— Вот это?

Я показываю.

Она молчит. Не улыбается. Не делает того, что принято делать на разрешенных изображениях материнства. У нее дрожат пальцы, которыми она держит простыню на груди. Я чувствую раздражение на все картинки, которые уже успели сообщить мне, как именно она должна выглядеть сейчас.

— Там живое? — спрашивает Лили.

— Есть сердечная деятельность.

— Я поняла. Вы можете сказать нормально?

Я убираю руку от экрана.

— Да. Сейчас живое.

Она смотрит еще несколько секунд.

— Не включайте звук.

— Не буду.

Я оставляю изображение, пока она сама не отворачивается. Грейс дает салфетку. Я объясняю, что осмотр закончен, и отхожу за ширму, чтобы она могла одеться. Там стоит терминал. Поле предварительного статуса ждет. Аппарат ждет сохранения локального исследования. Я впервые отчетливо чувствую, что два ожидания направлены друг против друга.

На экране ультразвукового аппарата еще видны измерения. Я не сохраняю пока. Не удаляю. Стою между двумя устройствами, и моя неподвижность тоже длится достаточно долго, чтобы однажды ее могли изучить.

Лили выходит из-за ширмы без куртки, держа ее перед собой. Лицо очень бледное.

— Воды осталось?

Грейс берет бутылку. Несколько глотков есть. Я выливаю их в новый стакан. Лили пьет, затем ставит стакан в мокрый круг от прежнего.

— В карту уже ушло?

— Исследование пока локальное, — отвечаю я.

— Значит, нет?

— Пока нет.

Она сидит, опустив плечи. В этом «пока» нет отдыха. Лишь время, которое быстро теряет форму.

Я спрашиваю, знает ли кто-нибудь. Лили смотрит на дверь, потом на мои руки.

— Теперь вы.

— До сегодня?