Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 13)

В аварийной полосе что-то щелкает. Терминал включается прежде потолочного света. На черном экране возникает белая эмблема Совета, затем предупреждение о восстановлении связи. Над моим расписанием мигает уведомление: незавершенный прием, требуется сверка локальных действий.

Лили закрывает рот.

Свет возвращается сразу, слишком ярко. Мы обе щуримся. Теперь снова видны полосы допуска, номер кабинета, время. Мир восстановил различия раньше, чем мы успели договориться хоть о чем-то.

Грейс возвращается с бланком аварийного перерыва. В течение сбоя можно было выполнять только помощь по срочным показаниям; все остальные действия нужно перенести в запись. Она кладет бланк рядом с пустой формой Лили. Я указываю: опрос, жалоба на головокружение, осмотр не проводился. В графе несанкционированных действий оставляю прочерк. Стакан воды не имеет своей графы.

Терминал раскрывает карту заново. Теперь дополнительные основания видны. Изменение контрольных данных связано с расхождением домашнего опроса и пищевого мониторинга. Рекомендован целевой репродуктивный скрининг. Возле рекомендации нет диагноза. Только пустое место для моего подтверждения, как было у Рэйчел.

Я чувствую, что Лили смотрит на мое лицо. Не на экран. Ждет, что знание выдаст себя раньше слов.

— Для начала нужно уточнить несколько дат, — говорю я.

Она сжимает ручку сумки. Я придвигаю бумажную форму так, чтобы мы обе могли ее видеть. Ручку кладу между нами, не на своей стороне.

— И я буду объяснять, что собираюсь записать.

Лили не благодарит. Не расслабляется. Но, когда я спрашиваю, можем ли мы продолжить, кивает.

На экране появляется первое обязательное поле. Я знаю, что за ним последуют другие, а затем решение, которое уже нельзя будет оставить пустым. Вейр сказал: не допускайте лишней мягкости. Рэйчел ушла домой, но ее дело вернется завтра. Одри получила полоску, но я еще не знаю, что она покажет. Ни один из моих сегодняшних поступков не закончился там, где я поставила точку.

Я смотрю на Лили.

— Когда у вас была последняя менструация?

Она опускает глаза на ручку между нами. Через стену прачечной идет низкая вибрация, и по поверхности воды в оставленной бутылке расходятся мелкие круги.

Лили не отвечает сразу.

На этот раз я жду.

Глава 3 Неназначенное

— В январе, — говорит Лили.

За стеной меняется звук прачечной. Низкий гул становится выше, вода в бутылке дрожит чаще. Я жду продолжения, не касаясь ручки. Лили смотрит на нее так, словно слово попадет в систему, едва я возьму ее в пальцы.

— Число помните?

— Двенадцатого. Или тринадцатого.

Я смотрю на календарь в верхнем углу экрана. Четырнадцатое марта. Два месяца — это не диагноз. Два месяца могут означать голод, перенапряжение, болезнь, изменение препаратов. Я перечисляю причины про себя быстрее, чем они успевают приобрести смысл. Среди них есть одна, ради которой ее вызвали в этот кабинет.

— После этого не было?

— Немного. В конце февраля.

— Как обычно?

Она качает головой. Я спрашиваю о боли, слабости, препаратах. Голос получается слишком ровным. Так я говорила с Мэтью в первые дни после рождения сына, когда обнаружила у ребенка желтизну кожи и старалась не напугать мужа раньше анализа. Тогда ровный голос скрывал страх за пациента. Сейчас — страх перед тем, что я должна буду с ним сделать.

Лили отвечает. Тошнота по утрам, усталость, головокружение при резком подъеме. Боли сейчас нет. Иногда тянет внизу. Она думала, что это от работы.

— Я не спрашиваю, почему вы думали так, — говорю я. — Спрашиваю, что происходит.

Она поднимает глаза. Взгляд жесткий, и я понимаю, что опять объяснила ей слишком много. У человека, которого могут обвинить в сокрытии, причина мысли — тоже обстоятельство дела.

— На прежнем приеме брали пробу?

— Палец. На домашний статус. Потом вопросы.

Я открываю посещение шестинедельной давности. В нем стоит репродуктивная норма, сформированная по опросу. Подтверждения отдельного анализа нет. В тот день после январского кровотечения прошло меньше трех недель. Даже добросовестная проверка могла еще ничего не установить. Но добросовестность этой проверки я не могу восстановить по зеленому слову.

Грейс подходит к столу.

— Давление сначала?

Я киваю. Мне нужно простое действие, которое можно выполнить правильно. Грейс протягивает манжету. Лили снимает куртку не сразу: сначала смотрит на ширму, потом на дверь. Под курткой свободная серая кофта. Ничего заметного. Я ловлю себя на том, что ищу заметное, словно оно разрешило бы мне не думать.

Давление ниже среднего, но не требует немедленного вмешательства. Пульс частый. Лили наблюдает за числами, пока манжета сдавливает руку.

— Это плохо?

— Само по себе не говорит о причине. Вы давно ели?

— В обед.

— Что?

— Что дали.

Грейс снимает манжету. Пальцы Лили краснеют, когда возвращается кровоток. Я снова хочу спросить номер партии и останавливаюсь. Человеку передо мной нужна помощь с его телом. Мои подозрения могут подождать, пока он получит хотя бы ее.

На терминале два действия: выполнить целевую пробу и зарегистрировать предварительное отклонение. Первое отправит результат сразу, второе уже сейчас обозначит причину контроля. Я раскрываю инструкцию еще раз. Читаю то, что знаю: подозрение вне назначенного союза, запись до завершения приема. В ней нет различия между женщиной, которая хочет ребенка, и женщиной, которая боится того, что с ней произошло. Нет места для вопроса, является ли этот мужчина опасным. Есть поле для его идентификатора.

— Нужно проверить возможную причину задержки, — говорю я.

Лили не спрашивает, какую. Смотрит на экран.

— Проверите — и что?

— Сначала я объясню, какие обследования нужны.

— Вы уже знаете.

— Пока нет.

— Но это туда пойдет.

Она показывает подбородком на терминал. Я молчу секунду. Правильный ответ здесь не равен полезному.

— Некоторые результаты передаются автоматически. Если возникнет основание, я обязана создать запись.

Лили смотрит на Грейс.

— Я могу отказаться?

— От процедуры вы можете отказаться, — отвечаю я. — Сам вызов и отказ останутся. На следующем уровне могут потребовать проверку повторно.

Я не произношу слово «принудительно». Оно уже сидит между нами и не нуждается в моем голосе.

Лили надевает куртку. Движения быстрые. Кофта задирается сзади, она тянет ее вниз, встает.

— Тогда я пойду.

Я не могу сказать, что ей разрешат пройти выход. Не могу и встать перед дверью: слишком ясно вижу руку человека в темной форме на собственной груди. Грейс немного отодвигается от прохода. Между женщиной и дверью остается пустое пространство.

— Перед тем как уйти, — говорю я, — послушайте, пожалуйста. Отсутствие боли сейчас не означает, что можно совсем не обследоваться. Задержка и слабость требуют проверки независимо от записи.

Лили кладет ладонь на спинку стула.

— Независимо не получится.

Это правда. Я пытаюсь произнести старое медицинское предложение в мире, где оно перестало работать, и она слышит поломку раньше меня.

Грейс закрывает коробку с пробами.

— После сбоя прибор для первичных анализов еще не принят, — говорит она. — Сверка в третьем. Если хотите, можно запросить осмотр на месте. Аппарат визуализации проверен утром, на своем питании.