Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 12)

Она уже собирается подняться. Я узнаю это движение: вперед на стуле, плечи к двери, сумка под рукой. Поднимается человек, который решил уйти раньше, чем его заставят остаться. Но разрешение на выход еще не выдано, и она, вероятно, знает это лучше меня.

— Лили, — говорю я. — Вы можете задать общий медицинский вопрос. Я отвечу в тех пределах, в которых могу.

— Вы сначала спрашиваете или записываете?

— Сначала спрашиваю.

— Но это вы уже записали.

Я смотрю на экран. В поле жалоб появилась фраза: повышенная тревожность, сопротивление первичному опросу. Я не вводила ее. Терминал предлагает принять автоматически подготовленную запись.

Над строкой маленький значок речевой модели. В доме такой значок тоже есть, но там программа обычно предлагает более удобные формулировки: обеспокоенность самочувствием, потребность в разъяснении. Сейчас мне передают описание той же человеческой реакции с другой стороны границы.

— Это предложение системы, — говорю я.

— А вы оставите?

Я удаляю фразу. Пустое поле начинает мигать, требуя заполнения. Мне нужно задать вопрос, провести осмотр, понять, зачем вызвали эту женщину. Вместо этого я почти минуту доказываю, что не обязательно буду использовать против нее все, что она скажет.

— Нет, — отвечаю я.

Лили впервые отпускает карточку.

В этот момент свет в кабинете гаснет.

Не полностью. Сначала темнеет потолочная панель, потом терминал, затем на стене включается узкая аварийная полоса. Камера перестает поворачиваться, но маленький огонек под объективом остается. Из коридора слышно, как женщины начинают вставать. Голос домового узла обрывается посреди слова.

Грейс сразу идет к двери.

— Сидите на местах, — говорит она в коридор. — Переход на резерв. Двери работают.

Я слышу, как она проверяет замок, поднимает дверь за ручку и возвращается. Для нее это уже происходило. Для меня темный терминал внезапно превращает кабинет в незнакомую комнату. Исчезли имя, статус, время. Передо мной сидит женщина, о которой я еще почти ничего не знаю.

Я открываю ящик, достаю маленький фонарь. Свет падает на стол. Лили неподвижна. Она смотрит не на меня, а на погасший экран.

— Резерв звук пишет? — спрашивает она.

Грейс молчит секунду.

— У камеры отдельное питание. Про остальное не скажу.

Лили кивает. Этот ответ, кажется, она принимает охотнее любого успокоения.

Я придвигаю чистую бумажную форму. Имя нужно вписать вручную. В поле согласия пусто. Мне хочется начать с него, но я останавливаюсь: подпись человека под тем, чего он не понимает, ничего не исправляет.

— Пока можно поговорить о самочувствии, — говорю я. — Осмотр будем делать только при достаточном свете.

Лили опускает глаза. Свет фонаря попадает на ее руки. Ногти короткие, на большом пальце черная полоска под краем, у запястья следы мелких ожогов. Рабочие руки, хотя ей всего двадцать два.

— Вы где работаете?

— Прачечная. Через стену.

— Химические средства, пар?

— И то и другое.

— Бывают обмороки?

— Нет.

Ответ быстрый. Слишком быстрый, чтобы понять что-нибудь кроме того, что ей не нравится слово.

— Тогда головокружение?

Она смотрит на Грейс. Акушерка стоит у мойки, но воду не включает: при аварийном питании насосы могут не восстановить давление.

— Бывает, — говорит Лили. — У многих.

— Когда началось у вас?

— Недавно.

Я не записываю это сразу. Жду, пока она закончит движение рукой. Лили разглаживает куртку над животом, замечает мой взгляд и складывает ладони на сумке.

Такое движение ничего не доказывает. Пальто Рэйчел, два свитера, холодная комната. Женщины держат руки перед собой по множеству причин. Сегодня я уже видела, что происходит, когда предположение начинает жить как результат.

— Можно воды? — спрашивает она.

Я беру свою бутылку. На дне осталось немного. Грейс достает новый стакан из запечатанного пакета. Лили принимает его обеими руками и делает маленький глоток. Прежде чем выпить второй, смотрит на бутылку.

— У вас такая же?

— Что?

— Вода.

Я вижу этикетку класса А. До этой минуты держала ее к себе. Поворачиваю бутылку так, чтобы Лили могла прочесть.

— По служебному допуску, — говорю я.

— Нам выдают без буквы.

— Воду здесь должны проверять.

— Я не спрашиваю про здесь.

Она допивает. На губах остается влажная полоска, которую она стирает тыльной стороной ладони. В темноте ее лицо кажется еще моложе. Я вдруг понимаю, что она не искала скрытого смысла; хотела узнать, одно и то же входит в наши тела или нет.

Я не знаю ответа достаточно точно. Категория снабжения означает разный уровень контроля, но состав иногда совпадает. Иногда нет. Формально у меня есть доступ к накладным своего класса. К ее воде доступа может не быть. Мы сидим за одним столом, и между нашими стаканами проходит граница, которую я не могу снять даже вопросом.

— Проверки разные, — говорю я наконец.

Лили смотрит на пустой стакан.

— Понятно.

За дверью слышится спор. Кто-то требует выпустить, потому что пропадет последняя передача смены. Грейс выходит. Сквозь щель доносятся ее короткие ответы, затем другой голос, мужской. Я различаю слова «длительность», «ответственный» и свое служебное звание.

Лили кладет стакан на стол.

— Я не хотела к вам, — говорит она.

— Вам назначили.

— Я знаю.

— К другому врачу?

Она качает головой.

— Вообще. Но если не прийти, приходят домой.

Мне хочется сказать, что она поступила правильно. Эта фраза готова, хорошо подходит к официальной странице приема. Я не произношу ее.

— Сейчас вы здесь, — отвечаю я. — Давайте начнем с того, что нужно вам.

Лили смотрит на меня долго. Потом открывает рот, но слова не выходят.