Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 11)

В комнате несколько секунд существует только этот звук. Он не знает ни разрешения, ни фамилии, ни показателя завершенности. Я слушаю дольше, чем требуется, и Грейс не торопит меня.

В прошлом я проверяла собственный живот ночью, после работы, когда Итан еще был таким же быстрым звуком. Мэтью прикладывал ладонь к наушнику и спрашивал, почему так часто. Я объясняла. Он переспрашивал, хотя, кажется, все понимал с первого раза. Ему просто хотелось, чтобы разговор продолжался.

Я выключаю аппарат и говорю женщине то, что могу сказать уверенно: сейчас сердцебиение есть, по этому осмотру немедленных причин для тревоги я не вижу. Она повторяет последнее предложение без слова «сейчас». Я не исправляю. У надежды слишком короткое дыхание, чтобы требовать от нее точности каждый раз.

Следующие два приема проходят без появления маршрута, и я ловлю себя на том, что считаю это успехом. У одной женщины продолжаются кровотечения после замены препарата, другая просит восстановить доступ к назначению, закрытому после смены предприятия. Я вношу жалобы, проверяю показатели, исправляю срок. Грейс находит старый лист с подписью предыдущего врача. На втором приеме я уже знаю, где лежит копировальная бумага, и сама поднимаю край заедающей двери. К чужой недостаточности привыкаешь быстро, если от тебя ждут, что ты будешь работать внутри нее.

К шестнадцати часам у меня болит голова. Пищевой контейнер стоит в комнате персонала. Я не открываю его. Между приемами пью холодную воду из бутылки, которую привезла с собой. Грейс делает несколько глотков из кружки без рисунка. На дне кружки темная полоска осадка.

— Вы ели? — спрашивает она.

— Потом.

— Потом будет поздно. Тут до конца смены.

— Я знаю.

Она отворачивается. Я сказала слишком резко. Все чаще мне кажется, что простой вопрос другого человека отнимает у меня право распоряжаться хотя бы своим голодом. Хотя я уже давно им не распоряжаюсь.

— У вас на коробках шесть восемнадцать, — говорю я.

Грейс ставит кружку.

— Партия?

— Да.

— Сегодня с утра.

— Не было жалоб?

— На что?

Я хочу сказать: на вкус. Только после Одри это слово уже не выглядит безопасным. Грейс смотрит на меня внимательно, и я понимаю, что либо должна задать настоящий вопрос, либо прекратить заставлять ее угадывать.

— На необычную реакцию после еды.

— Бывает тошнота. Бывает, люди не ели со вчера и получают горячее. По одному контейнеру ничего не выяснить.

Она говорит как медик. Без намека, без приглашения к тайне. От этого я чувствую облегчение и одновременно разочарование, за которое стыдно: мне захотелось, чтобы чужая беда быстро сложилась в объяснение моей.

— Есть записи? — спрашиваю я.

— По жалобам — в картах. По еде — у поставщика.

Из коридора доносится короткий сигнал вызова. Грейс проверяет список.

— Арден. Шестая.

Я опускаю глаза на расписание. Рядом с номером Рэйчел, который я написала от руки, стоит имя Лилиан. Чернила пересекают край печатной строки. Получается, будто я уже зачеркнула ей что-то.

— Позовите, — говорю я.

Грейс открывает дверь.

Лилиан входит не сразу. Сначала в проеме появляется рука с карточкой, затем плечо. Она задерживается у порога, осматривает комнату, ширму, камеру. На ней широкая куртка защитного цвета, старые ботинки с тонкими шнурками. Волосы светлые, коротко подстриженные, будто их обрезали самостоятельно, ориентируясь только на то, что мешает. Лицо молодое, но выражение не соответствует молодости: человек передо мной уже знает несколько способов не отвечать на вопрос.

— Лилиан Арден? — спрашиваю я.

— Лили.

Она поправляет меня быстро, почти сердито. Потом смотрит на мою полосу, и я вижу, как она решает, не стало ли это ошибкой.

— В записи Лилиан, — говорю я. — Как вам удобнее, так и буду обращаться.

Лили стоит, будто не уверена, что я закончила.

Я показываю на стул. Она садится, не снимает куртку, карточку кладет на край стола и сразу придерживает двумя пальцами. У ног пустая тканевая сумка. Она ставит ее так, чтобы ручка оставалась в ладони.

— Вы впервые у меня.

— А вы здесь впервые.

Грейс занимает место у шкафа. Я не смотрю на нее, хотя очень хочется проверить ее реакцию. Мне кажется, Лили испытывает меня. Возможно, просто сообщает факт. Страх делает даже точность похожей на нападение.

— На этой смене впервые, — отвечаю я. — Раньше были другие приемные.

— Там тоже с этой полосой?

— Да.

Она кивает, словно получила нужный результат. Я подношу ее карточку к считывателю. На экране появляется изображение: длинные волосы, слегка растерянная улыбка. Фотография сделана три года назад. Девушка на карточке гораздо охотнее верит человеку, который просит посмотреть в камеру.

Назначенного партнера нет. Трудовой допуск действителен. Предыдущая репродуктивная проверка шесть недель назад. Повторная явка назначена по изменению контрольных данных. Какие именно данные изменились, основная страница не показывает.

— Есть жалобы? — спрашиваю я.

— Какие нужны?

— Те, которые у вас есть.

Она смотрит на терминал.

— Если есть, это нарушение?

— Жалоба сама по себе не нарушение.

— А если раньше не говорила?

В комнате становится слышно, как за окном вода ударяет по козырьку. Разговор наконец подошел к тому месту, где любое успокоение потребует от меня лжи.

— Зависит от обстоятельств, — отвечаю я.

Лили слегка отодвигает карточку к себе.

— Значит, есть.

— Я не могу оценить обстоятельства, пока не знаю их.

— А когда узнаете, уже нельзя будет обратно.

Она произносит это без вопросительной интонации. Я чувствую, как между нами возникает прежняя привычная роль: врач предлагает доверие, женщина отказывается, врач записывает отказ. После этого все можно закончить в пределах нормы. Я даже вижу нужную строку на экране.

Грейс передвигает коробку перчаток. Дополнительные наконец выдали после Рэйчел, но я все равно пересчитываю остаток перед каждым приемом. Она кладет одну пару возле меня и не отходит.

— Можно сначала без записи? — спрашивает Лили.

Я не отвечаю сразу.

— Только вопрос, — добавляет она. — Не про меня.

Я могла бы предупредить, что система записывает звук независимо от карты. Должна предупредить. Не знаю, насколько полно здесь ведется аудиоконтроль, но ее незнание не должно быть моим преимуществом.

— В этом помещении нет гарантии частного разговора, — говорю я.

Лили смотрит на камеру. На ширму. Потом на Грейс.

— Я поняла.