Елизавета Тараненко – Через прошлое в будущее (страница 7)

В наш разговор, сняв напряжение, вступил отец, поздравив конунга со столь ценным приобретением и прося соизволения идти, так как скоро мы должны были отправиться домой, и поэтому он хотел бы больше времени провести с братом, которого не видел очень много зим.

Мы вышли из дома конунга, направившись к дяде. И мне казалось, что часть меня больше не принадлежала мне, утянутая в болотный омут тех глаз.

Выбор

Я не помню, как прошел остаток дня. И моя ночь была безсонной. Я думал, а мои мысли кружили в голове, как во'роны над полем битвы. Я думал, а мои чувства менялись со скоростью рыб, плывущих в горных реках. Я думал, а мои воспоминания возвращали меня к священному древу и трём богиням. Я влюбился с первого взгляда в Альвхильд. Но был ли это мой выбор? А что, если я влюбился не по собственной воле, а потому, что за меня выбрали Боги? Полюбил бы я ее, если бы не узнал тот запах, тот сладкий запах, который до сих пор мерещился мне? Полюбил бы я ее так внезапно и безоговорочно, если бы ранее не узнал, что она есть часть меня, а я стану частью ее? В вязкой тишине ночи повеял туман воспоминаний и мне послышался хриплый голос Урд:

– Иногда знание может усложнить выбор там, где он казался простым и лёгким…

Пока я не увидел ее, мой путь представлялся мне ясным и прямым. Теперь же… Что делать мне теперь?

Под утро я принял решение узнать как можно больше о ней. А после того как, попрощавшись с семьей, вернусь обратно к дяде ждать драккар для отплытия в Гренландию, то попытаюсь поговорить с ней, узнать ее поближе. Полюбило моё сердце мимолетную мысль или фюльгья указала моему сердцу на истинную любовь, которая не заканчивается даже с концом земной жизни? Это мне предстоит узнать.

Приняв решение, я спокойно уснул. Но вскоре отец уже будил меня, чтобы собираться в церковь. С тяжёлым сердцем, молча, шли мы в часовню.

Это была первая христианская часовня в Нидаросе. В основании её лежали камни, которые служили фундаментом ещё храму Одина и Тора. Сама же постройка была деревянной, из свежеоструганных досок. На двери был прибит крест, ручка же под ним почему-то напоминала молот Тора. Войдя в часовню, мы увидели священника, который стоял на коленях перед крестом с подвешенным на нем человеком. Столь изящно вырезан крест был из дерева, что стоил, несомненно, немалых денег. Не обратив на нас никакого внимания, священник продолжал молиться. Мы же молча стояли у дверей, ожидая доверенного от конунга, который должен был оповестить его о выполнении условий для предоставления отцу одала. Время шло, мы ждали. Из любопытства я осматривался по сторонам.

Часовня состояла из двух комнат – вторая поменьше служила священнику домом и была отгорожена от первой деревянной перегородкой. Большая комната была шагов десять в длину, имела всего одно окно и была пуста, не считая большого чана с водой посередине комнаты и алтаря с крестом, находившимися в восточной стороне комнаты. Тут дверь, скрипнув, отворилась и вошла Альвхильд с одним из хирдменнов конунга.

Престр Фридрех, – тихо окликнула священника Альвхильд.

Спустя несколько минут священник встал, закончив молитву, и повернулся к нам. Поманив нас рукой к чану с водой, он на ломаном скандинавском сказал встать нам на колени, а сам начал что-то говорить на незнакомом языке. После того, как мы произнесли слова об отречении от старой веры и принятии истинно правильной веры, как трижды окунулись по очереди головами в чан с водой, как, стоя на коленях, дали повесить на себя простые металлические кресты, мы смогли покинуть часовню. Священник в это время вновь встал на колени перед алтарем и вновь зашептал молитву.

Выйдя на улицу, мы с удивлением обнаружили, что уже позднее утро и вокруг повсюду снуют люди со своими заботами и делами. Мы шли следом за служанкой, а хирдменн, который так и не произнес ни слова, замыкал наше небольшое шествие по направлению к дому конунга. Там законоговоритель должен был выдать нам камни с рунами об одале.

– Приветствую тебя, Альвхильд. – Произнёс я, решив все же догнать девушку. – Ты с самого утра не произнесла ни одного слова. Разве конунг запретил тебе разговаривать с нами? И почему именно тебя послали засвидетельствовать выполнение условий?

Я был рад, что ее статус позволял мне разговаривать с ней свободно и без условностей. Но все же был немного смущен своей смелостью обратиться к ней напрямую.

– И я приветствую тебя, Сигмунд. – Улыбнулась она мне в ответ. – Нет, никаких запретов не было. Но каких же слов ты ждал от меня, ведь мы не знакомы, а наши жизни слишком разные, чтобы иметь общую нить? Разговор ради разговора имеет такую же ценность, что и ценность меха, подпорченного молью. А послал меня конунг лишь потому, что доверенный его херсир сейчас в отъезде по важному делу.

Я слушал её, не переставая восхищаться правильными чертами лица, блеском длинных волос, негромким мелодичным голосом и улыбкой, будто сияющей добротой. Блеском глаз и легкостью походки она почему-то напомнила мне мать. Мне сразу стало понятно, что она из знатной семьи – горделивая осанка, мягкость манер, правильная грамотная речь. И мне стало понятно, что она, возможно, не только ключница, но и незримая советница конунга, с такой гордостью он описывал ее ум и достоинства, как если бы она была его кюной. Я ошибся, принизив изначально её статус. Теперь понятно, почему конунг рассердился, когда заметил моё внимание к ней. Ведь по праву свободного человека и желания Альвхильд я мог выкупить ее из услужения, вступив с ней в союз.

– Разговор для тебя всегда должен быть наполнен смыслом? – Ответил я ей улыбкой и словом. – Но смысл есть в каждом разговоре, только его ценность для каждого своя. Кому-то и горностаевая шапка не по нраву, а нищему или безправному и побитая молью будет самой лучшей. Но скажи, почему ты считаешь, что наши пути слишком разные, чтобы переплестись и лечь рядом?

– Ты слишком напорист и самоуверен для такого молодого юноши, – разсмеялась она, и смех ее показался мне музыкой, которая могла звучать только в покоях Фрейи, а лукавые искорки в глазах напомнили звезды мирового неба, которые мне довелось увидеть над древним Иггдрасилем. – Что общего может быть между охотником, проводящим все время в лесах, и женщиной, стремящейся к суете большого поселения, стремящейся внести свой вклад в справедливое будущее народа, если ей выпал шанс стать советницей конунга? – Последнее она произносила уже шепотом. – Если я могу влиять на судьбы людей, то во благо их я должна находиться там, где могу быть полезной. Жить для самой себя, когда тебе дана власть, несправедливо и эгоистично.

При последних словах тень печали пробежала по её лицу, а глаза потухли на мгновение, став темнее обычного. Но, если её и посетила какая-то мрачная мысль, то она пронеслась быстро, как олень, убегающий от волка в степи. И вот на меня снова смотрят чарующие глаза с любопытством и заинтересованностью.

– Власть развращает все, с чем соприкасается… Вот и ты уже гордо разделяешь наши положения, определяя союз со мной как невозможный лишь потому, что я не имею положения в обществе. Но я сын свободного бонда и волен пойти любым путем, усердно трудясь или ища славы. И разве рожденный в семье охотника должен сам становится охотником? Мои цели другие. Я открою тебе их – они стремятся на запад, в сторону неизвестных земель, где я смогу получить свой собственный кусок земли, где я смогу проявить себя и, возможно, заслужить знатное положение своими трудами, а не наследованием.

– Прости мои слова, Сигмунд. – Со смущением произнесла Альвхильд. – Ты прав, я оскорбила тебя незаслуженно. Но неужели ты считаешь, что так просто променять прочное положение здесь, рядом с конунгом всей Норвегии, на зыбкие надежды на то, что где-то там существует пригодная для жизни земля? Здесь я хотя бы точно знаю, что мои советы несут людям добро, обуздывая жестокость Олафа. А там, что может ждать меня там?

– Сегодня власть есть, завтра ее уже нет. Сегодня ты личная ключница и советница конунга, а завтра ты можешь стать рабыней его врагов. Разве это прочное положение? Чем больше власти человек имеет, тем больше найдется людей, которые захотят эту власть себе забрать. К тому же последние события на тинге не прибавили популярности конунгу. А там тебя ждет свобода и счастье рядом со мной. И когда я доберусь до тех земель, когда я построю там дом для тебя и наших детей, я вернусь за тобой.

– Ты говоришь так, будто заведомо знаешь, что наши судьбы могут быть сплетены вместе. Но мы ведь совершенно не знаем друг друга! Ты мне нравишься, Сигмунд. Но не более. К тому же влечение тел не определяет счастье в семье.

Я не успел ничего ответить, хотя в голове моей теснились невысказанные слова, как пчелы в переполненном улье, а мы уже подошли к дому конунга и нас провели внутрь. Выйдя из дома с полученным руническим камнем, мы направились к дому дяди. Отец, по обыкновению, ни о чем меня не расспрашивал, хотя видел наш разговор и не мог не заметить мой интерес к девушке.

Остаток дня мы провели в разговорах и домашних делах, наслаждаясь уютом дядиного дома. И чем сильнее чувствовали счастье дяди и его семьи, тем сильнее скучали по своей. Брунгильда, жена дяди, передала в подарок матери обережный пояс, который она выткала своими руками, а сёстрам красивые ленты для волос. Дядя же передал подарки братьям – два красивых металлических браслета, которые они должны были надеть на следующий год как признак становления мужчинами. Браслеты были одинаковыми до мелочей. Даже головы волков на обоих браслетах мало чем отличались друг от друга. В восхищении отец и я поблагодарили дядю и тётю. А с восходом следующего дня двинулись в обратный путь, встретившись в воротах с нашими спутниками.