Елизавета Тараненко – Через прошлое в будущее (страница 5)

Пробираясь сквозь толпу людей, которые не обращали на нас никакого внимания, мы быстро двигались в одному отцу известном направлении. Даже с моим опытом охотника я вскоре запутался в многочисленных переходах и поворотах. Но ни на миг не потерял бдительности. Почему-то этот город показался мне опаснее, чем леса с дикими зверями. В лесу все было просто и понятно, опасность представала перед тобой лицом к лицу, здесь же опасность будто пряталась за каждым поворотом, выслеживая слабую или больную добычу, и ускользала за следующий поворот, как только ты проходил этот. Ускользала не для того, чтобы уйти, уползти, а лишь для того, чтобы переждать и напасть, когда добыча расслабиться и почувствует себя в безопасности, когда добыча будет уязвимой. И я почувствовал незримые глаза, следящие за мной из каждой тени.

Что это было за ощущение? Предчувствие угрозы. Касалось оно меня одного, предвещало лишь мне беду или это была часть самого существа города, его внутренняя скрытая сторона? Будто чья-то ладонь сжала моё сердце, заставив его на миг остановиться, после чего оно вновь глухо застучало в груди, быть может, чуточку быстрее, чем пару вздохов назад. Отвлек меня отец, коснувшись моего локтя и указывая на что-то. Я сразу узнал это строение, хотя и увидел его впервые. Христианская церковь с крестом на двери и крестом на крыше стояла на возвышенности немного в стороне от домов. Отец рассказывал мне о христианстве, которое было разпространено у англов, ирландцев, шотландцев и франков. Поэтому узнать христианский храм не представлялось сложным из-за многочисленных крестов.

– Я помню на этом месте хов великому Тору и Одину. – Тихо, почти шёпотом, сказал отец. – Я слышал, что конунг не только сам принял христианство, но и всячески поощряет его разпространение. Но до этого момента я и подумать не мог, что он осмелится разрушить хов наших Богов, не боясь их гнева… Пойдём, на улице опасно высказывать свои мысли. Мне нужно поговорить с твоим дядей.

Дальше мы шли молча до самого дома дяди. Мой дядя, брат отца по брату моего деда, был кузнецом. И, увидев, к какому добротному дому мы подходили, я предположил, что кузнецом он был известным и уважаемым. Длинный дом, больше пятнадцати шагов в длину, опирался на шесть толстых стволов, не менее двух пядей в обхвате. Крыша, в отличие от большинства местных построек, была покрыта не дерном или берестой, а деревянными дощечками. На отдалении от дома стояла большая рабочая постройка из камня и бревен, закопченных до черноты, которая и была кузницей.

Сейчас, накануне тинга, кузница стояла безмолвная, и можно было подумать, что она пустует, если бы не приоткрытая в узком проеме двери кожаная завеса. Отец направился напрямую к кузнице, я двинулся следом, незаметно поглядывая по сторонам.

– Хальвдан! – Воскликнул отец вышедшему из кузницы мужчине могучего телосложения с длинными темными волосами, собранными кожаной лентой в хвост на затылке. – Надеюсь, ты получил мое послание и наш приход не стал для тебя неожиданностью?

– Да, Ульф. – Ответил Хальвдан и по-мужски неловко приобнял отца, хлопнув его по спине. – Торговец был здесь в конце весны. Не советую тебе больше обращаться к нему с просьбами. Говорил о себе, как о добром христианине, а сам только и намекал на то, чтобы не оплачивать бо'льшую часть работы по оковке сундуков за услугу, что оказал моему брату.

– Да как он посмел, – разозлился отец, – я ему не только вяленого мяса и рыбы дал в дорогу, но и несколько бобровых и лисьих мехов лишь за то, чтобы он передал тебе моё послание о прибытии на тинг со старшим сыном. И ему даже не пришлось специально заворачивать к тебе, так как он намеревался идти в твою кузницу по прибытию в город. Порой мне кажется, что чем громче человек кричит о своей христианской добродетели, тем скорее нужно обходить его стороной, так как в нем нет ни капли этой самой добродетели. – Отец покачал головой, нахмурив брови.

– Наше время слишком ценное, чтобы тратить его на таких типов – не будем о нем больше говорить. Познакомь меня лучше со своим сыном. Вижу, крепкий малый вырос. А глаза-то, глаза – как янтарь искрят. – Пожал мне руку дядя после моего приветствия, оценивающе разсматривая меня. – Ну пойдёмте в дом, пообедаем да поговорим.

Все вместе направились мы в дом, который, войдя, я тут же с любопытством стал осматривать. Хозяин водил нас из комнаты в комнату, чтобы мы смогли оценить, какие изменения он внес в его конструкцию для удобства детей и жены. Дом состоял не из одной комнаты, как я привык видеть, а был поделен на несколько. В одной оказалась кладовка, в другой кухня с маленьким круглым очагом, чаном для сыра и масла, лавками, прялками и ткацким станком, а третью занимали хозяин с хозяйкой во время сна. Самая большая же комната, с очагом шагов пять в длину, вмещала в себя лавки, разставленные вдоль стен, матрасы, набитые соломой, медвежьи и волчьи меха для сна, которые разстилались лишь на ночь. Такого большого дома я ещё не видел. Наш дом был значительно меньше, отец был свободным бондом, но владел лишь небольшим участком земли, который смог купить на деньги, оставшиеся от его доли добычи после выкупа матери.

Показав дом, довольный дядя представил нас своей семье – жене, крепкой рослой женщине с широкой костью, в волосах которой, несмотря на возраст, не было ни одного серебряного волоска, двум дочерям примерно моего возраста, и трём сыновьям подросткам, четвёртого сына, совсем малыша, держала на руках одна из сестёр. Первый же сын вместе с женой и детьми обосновался в Исландии, взяв там свободный участок земли и занявшись скотоводством.

Женщины уже хлопотали у очага, попеременно выбегая то на кухню, то в кладовую. Скоро стол был накрыт, и мы с отцом принялись за домашнюю еду, по которой соскучились за время перехода. Отец лишь изредка задавал вопросы, дядю дважды просить не нужно было – он, не замолкая, разсказывал новости о жизни Нидароса, слухи, что привозили с собой торговцы о других странах и то, о чем шептались многие, но вслух сказать не решался никто – о притеснении истинной веры в Богов чуждой верой, которая, практически насильно, навязывалась. Если собирался поход из множества драккаров, то выплыть из фьорда разрешалось только тем, кто принял христианство, иначе человеку было отказано участвовать в походе под каким-то предлогом.

Хёрги, ховы и вё уничтожались. Но уничтожались скрытно. Так однажды ночью неизвестно кем был сожжен и разрушен хов Тора. Был разрушен, но не был восстановлен. Спустя время на его месте появилась христианская часовня. Несколько жрецов годи были найдены мёртвыми в своих домах, убийц так и не нашли.

Слушая разсказ дяди, я решил, что не дам обратить себя в ложную навязанную веру. Что я и моя будущая семья не предадим своих Богов, а значит, мои планы о новых землях находили под собой все более твердую почву для действий. В голове у меня уже появились мысли, как уплыть, не проходя крещение – я куплю и повешу себе на шею крест, говоря, что уже крещен, а как только покину берега Нидароса – спрячу его подальше, но не выброшу, вдруг мне придётся притворяться ещё где-то. О'дин поймет, что крест я надевал, притворяясь, и простит меня. Я видел христианинов среди торговцев у себя в поселении, видел их в большом количестве и здесь. Они всегда пытались выделиться, показать другим свое превосходство, вывешивая кресты на всеобщее обозрение. Сила же наших Богов была незрима, но могущественна. Амулеты, что создавали мы, защищали нас от врагов, но никогда не выставлялись напоказ как символ поклонения. И мы никогда насильно не заставляли никого менять свою веру, даже рабов. Здесь, где мою свободу хотели отнять, для меня больше не было места.

Такие мысли бродили в моей голове, пока я после обеда учил во дворе трех своих братьев метать чекан. Я всегда предпочитал топор мечу и луку. Меч был хорош в ближнем бою, но становился безполезен на расстоянии. Лук же, наоборот, был безполезен при ближнем бое, убивая на расстоянии. Топор же мог заменить и меч, и лук.

– Неплохо ты управляешься с топором, – послышался сзади голос дяди. – Дай посмотреть.

Я вложил свой топор в протянутую руку, которая начала быстрыми движениями пальцев ощупывать рукоять, простукивать лезвие и выравнивать баланс на ладони.

– Хороший топор. Ваш кузнец делал? Неплохо, неплохо для кузнеца небольшого поселения. Хороший топор, – вновь повторил он в задумчивости, – только без души, неживой. Как, кстати, и все мои работы в последнее время… Теперь у нас запрещено говорить и даже думать, что вещь у мастера может получиться одушевленной, со своим нравом, способным влиять на человека. Ересь, вот как это теперь называют. – И, вернув мне топор, он в задумчивости ушел в кузницу, не произнеся более ни слова.

Спустя немного времени мы все собрались в доме и стали готовиться ко сну, так как тинг начинался с восходом солнца, поэтому нужно было встать пораньше. К тому же место для всеобщего тинга находилось за пределами поселения, в отличии от площади для внутригородских собраний. Утром мы встали, когда женщины и дети ещё спали. Доев остатки ужина, я, отец и дядя вышли из дома и пошли в сторону площадки для тинга, которая виднелась на возвышении за поселением. Несмотря на раннее время, мы были не первые, кто уже шёл на тинг. Неясные в утреннем свете тени двигались в одну сторону, сливаясь в безмолвную серую реку.