Елизавета Сагирова – Девять дней начала света (страница 8)

Мальчишка не испугался моего внезапного всплеска эмоций – понял, что своеобразное ругательство прозвучало не в его адрес. Махнул рукой:

– Да всё нормально! Самбо мне тоже нравится, а учиться рисовать я и безо всякой школы могу. На Ютубе полно уроков! Вот накоплю на Айпад и тогда не нужно будет даже альбомы от дяди прятать. Он и не поймёт, чем я в планшете занят.

Я не сдержала одобрительной ухмылки. Муртазавр и впрямь не дружил с техникой, он смартфонами-то более-менее научился пользоваться только тогда, когда в них появились дорожные навигаторы.

– Много ещё копить осталось?

– Почти пятьдесят тысяч. За каникулы заработаю.

Я снова почувствовала, как пальцы вдавливаются в кожу кресла. Пятьдесят тысяч! Для моего отца это не деньги, и если маленькому садовнику нужно их копить, значит, его месячная зарплата гораздо ниже даже такой смешной суммы!

Решение пришло внезапно и было таким очевидным и правильным, что по телу разлилось умиротворяющее тепло. Я даже замерла, боясь спугнуть эту почти забытую яркость эмоций. А потом, чтобы ничем не выдать своей идеи и не испортить сюрприз, торопливо сказала:

– Ладно, тебе, наверно, нужно работать? А то Муртазавр придёт и опять разорётся.

Мальчишка смешно приоткрыл рот, и только тогда я сообразила, что вслух назвала Муртазавра Муртазавром! При его родном племяннике! Прекрасно зная о том, что, кроме дяди, у него здесь нет ни единой родной души! Вот же дура!

Но не успели поспешные извинения сорваться с моего языка, как маленький садовник вдруг запрокинул голову и расхохотался. Звонкий смех разнёсся по саду, заставив примолкнуть птиц, и был таким искренним и заразительным, что я присоединилась к нему ещё до того, как поняла, что тоже смеюсь, даже не заметив, как растворился и канул в ничто приступ чёрной тоски, завладевший мною с утра.

А мальчик, справившись с первым взрывом веселья, упёрся руками в колени, и выдохнул:

– Муртазавр! Умора! Это ты сама придумала? Ой… извините…

Он округлил глаза, и сначала я не поняла причину его испуга, а потом торопливо отмахнулась:

– Да брось! Не такая уж я и старая, чтобы мне выкать.

Юсик смотрел с сомнением.

– Но вы… ты же хозяйка дома. Дочь Льва Тимофеевича.

– Ну я же не сам Лев Тимофеевич! И мне всего пятнадцать лет, поэтому давай без всяких “вы”. Ты же не обиделся, что я твоего дядю Муртазавром назвала, ну и передо мной не надо извиняться.

Мальчишка снова прыснул. Потом отдышался и пояснил:

– На Муртазавра и сам дядя бы не обиделся. Муртазвар – это ведь не обидно. Наоборот. Почти как тираннозавр.

Я подумала о том, что помимо тираннозавров на заре эпох существовало и множество других завров, далеко не таких благородных и грозных, но оставила эту мысль при себе. Вместо этого решила запоздало представиться:

– Меня, кстати, Юля зовут.

Мальчик серьёзно кивнул.

– Я знаю. Очень приятно. А я Юзеф.

Я даже моргнула от неожиданности. Имя ему совершенно не шло. Оно было слишком взрослым и каким-то… солидным что ли? К такому имени были бы уместны густые чёрные усы и выпуклый живот, но никак не острые плечи под мятой футболкой, и не взлохмаченная шевелюра с застрявшими в ней обрезками листьев. Я даже хотела спросить есть ли у этого имени какой-нибудь уменьшительный вариант, но побоялась показаться бестактной и сказала другое:

– Ты же здесь пока кусты будешь стричь? Подожди, я скоро вернусь.

И укатила в дом, не дожидаясь ответа. Поднялась в обсерваторию, выдвинула один из ящиков компьютерного стола и извлекла оттуда на свет две плоские коробки с узнаваемым изображением надкусанного яблока. Обоими айпадами я не пользовалась, мне хватало смартфона и компьютера, так что планшеты были практически новыми и для подарка вполне годились. Немного подумав, я выбрала ту модель, чья диагональ экрана оказалась больше, подумав, что это будет удобнее для рисования, и вернулась в сад к своему новому знакомому со взрослым именем Юзеф.

Но он не обрадовался подарку. Кажется, даже испугался.

Спрятал за спину руки в рабочих перчатках, упёрся взглядом себе под ноги, снова став похожим на нахохлившегося воронёнка, и спросил:

– Что это?

– Айпад. Тебе, чтобы рисовать, – я держала коробку с гаджетом в вытянутой руке и наверно выглядела глупо, – У меня их два, один валяется просто так. Бери.

Но Юзеф замотал лохматой головой.

– Не возьму! Это очень дорого. Нельзя принимать в подарок такие дорогие вещи, их нужно заработать.

– Это тебе Муртаза сказал? – теперь я чувствовала раздражение, потому что всё шло совсем не так, как ожидалось, – Ты боишься, что он узнает? Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет! – Юзеф аж вскинулся, посмотрел мне в глаза, и я увидела в его взгляде нечто такое, что уязвило меня в самое сердце. Разочарование?

Моя рука с зажатым в ней планшетом так и висела между нами, я упрямо не хотела её опустить.

– Тогда почему? Мне он не нужен, правда! Просто так же лежит…

Юзеф отвернулся. Угрюмо повторил:

– Не возьму и всё.

Я наконец-то вернула айпад туда, где в иной, более счастливой реальности, находились бы мои колени. Раздражение уступило место другой эмоции, ещё менее приятной – униженности. Я чувствовала себя униженной в своих лучших побуждениях. Нужно было разворачивать кресло и уезжать, но мне почему-то очень хотелось узнать за что со мной так обошлись.

– Почему? – повторила я, внезапно осипшим голосом, – Просто скажи почему, и я отстану.

Юзеф молчал, глядя в землю, и я уже думала, что не дождусь ответа, когда увидела, что на дорожку у его ног упали и расплылись в пыли две крупные капли. Растерянно окликнула:

– Эй… ну ты чего?

И тогда он, уже не пытаясь скрыть слёз, почти закричал:

– Потому что это не подарок, а подачка! Он для тебя ничего не стоит! Ты просто меня жалеешь! А меня не надо жалеть, я не жалкий! Я и сам могу…

Он вдруг осёкся, видимо, вспомнив с кем разговаривает, и снова опустил голову. А я сидела, как оглушённая. Не потому что маленький садовник посмел на меня орать, а потому что он был прав. Потому что в этой ситуации не я, а он должен был чувствовать себя униженным! Униженным мною, моим порывом сделать широкий жест, но со стороны выглядевшим так, словно я пытаюсь приосаниться на фоне бедного сиротки. Ведь этот планшет действительно мне ничего не стоил и пылился без дела. Я могла выкинуть его в мусорное ведро и точно так же ничего бы не потеряла. Разве такими должны быть подарки?

– Извини… – выдохнула я, мучительно жмурясь от стыда перед этим мальчишкой, у которого гордости и достоинства оказалось побольше, чем у многих взрослых мужчин, – Извини, я не подумала, как это будет выглядеть… Не хотела тебя обидеть.

– Это ты извини, что я так вот на тебя… – торопливо перебил меня Юзеф, – Меня просто все жалеют, потому что я остался родителей, а я не хочу, чтобы меня жалели!

Я хмыкнула и кивнула на свои культи.

– Ну, мне о жалости можно не рассказывать, я про это знаю всё. И не в моём положении кого-то жалеть. Просто у меня другой Айпад есть, а этот и правда просто так валяется, вот и…

Я не договорила и хотела уже подать кресло назад, чтобы убраться прочь и забыть этот позорный для нас обоих эпизод, как страшный сон, но, видимо, Юзефу Айпад действительно был нужен. Он вдруг быстро спросил:

– А можно я его у тебя куплю?

– Что? – изумилась я.

– Куплю! В рассрочку, а? Сразу отдам двадцать тысяч, а остальное выплачу постепенно, до осени? Тогда я рисовать уже сейчас смогу начать! И это не будет…

Он резко замолчал, но так и не прозвучавшее слово я уже слышала. Подачка. Это не будет подачкой. И ведь не возразишь.

– Давай! – согласилась я, чувствуя небывалый внутренний подъём. Не оттого, конечно, что внезапно разбогатела на двадцатку, а потому что между мной и Юзефом больше не было гнетущей неловкости.

А он радостно подпрыгнул на месте, выкрикнул:

– Я сейчас! – и умчался по аллее.

А когда вернулся, купил у меня Айпад, пообещав, что первую цифровую иллюстрацию, созданную с его помощью, посвятит мне.

Своё обещание Юзеф сдержал на следующий же день, причём он не просто посвятил мне свой рисунок, а нарисовал меня, о чём, смущаясь, и сообщил при следующей нашей встрече в саду.

Честно говоря, услышав такое, я не обрадовалась. Не потому что стеснялась быть моделью для художника, а потому что тогда ещё не верила, что двенадцатилетний мальчишка из горного аула может рисовать так хорошо, что мне, глядя на его творчество, не придётся старательно изображать восторг, придумывать какие-то дежурные похвалы, и снова страдать от неловкости.

Но ни изображать, ни придумывать, ни тем более страдать не пришлось, потому что Юзеф оказался не только очень гордым мальчиком, что я уже накрепко уяснила, но и весьма талантливым.

Его рисунок не был идеальным в плане классического понимания живописи, если я хоть что-то в этом смыслю. Он выглядел именно любительским и детским, но я себя сразу узнала, пусть и была изображена небрежно, размашистыми мазками и пятнами. И, что самое неожиданное и даже дерзкое, изображена в момент, предшествующий нашему первому с Юзефом разговору, после того, как обрезала себе волосы садовыми ножницами.

Срезанных волос на рисунке было очень много. Они устилали землю под преувеличено массивными колёсами инвалидного кресла так густо, что казалось, будто оно плывёт по золотистым волнам. А над всем этим возвышалась тонкая фигурка в пастельных тонах, выглядевшая почти невесомой. Моя фигурка. С голыми плечами, на каждом из которых играло по солнечному зайчику, с пушистым облаком кудряшек, торчащих во все стороны после неумелой стрижки, с обращённым к небу одухотворённым профилем… Значит, вот какой тогда увидел меня Юзеф?