Елизавета Сагирова – Девять дней начала света (страница 7)

Муртазавр осуждающе закачал головой и зацокал языком, зато перестал орать, а потом и вовсе по-медвежьи тяжело ушагал прочь, больше не взглянув на поникшего племянника.

Зато отмерла Татьяна. Стараясь незаметно, как ей казалось, всхлипывать, она наклонилась и принялась собирать с дорожки локоны моих волос, живописно рассыпавшиеся вокруг кресла.

– Жалость-то какая… Такую красоту… – расслышала я, и уже собралась укатить прочь, чтобы не заразиться её горьким сожалением, но тут маленький садовник, преисполненный чувством вины за то, в чём виноват не был, кинулся помогать Татьяне, и вдвоём они устроили вокруг меня такую суету, что выбраться из её круга на массивном кресле стало невозможно. Пришлось остаться и наблюдать за тем, как это странная парочка подбирает с земли каждый мой волосок, словно он представляет немыслимую ценность. Когда же наконец Татьяна выпрямилась, сжимая в руке спутанную копну неровно обрезанных прядей и забрала у мальчишки то, что успел собрать он, мне уже расхотелось возвращаться в дом. С чего бы? Погода по-прежнему стояла чудесная, а голове стало так приятно легко, что я пожалела о том, что не додумалась подстричься раньше.

– Приберу куда-нибудь, – растерянно пробормотала Татьяна, имея в виду остатки былой роскоши с моей головы, – Вдруг ещё пригодятся?

Это было смешно. Пригодиться отрезанные волосы могли разве что на продажу, но я знала, что Татьяна никогда так не поступит. Скорее уж станет хранить их, как бесценную реликвию для того, чтобы время от времени орошать слезами сожаления.

Подтверждая эту догадку, Татьяна зашагала к дому, прижимая ворох моих светлых кудрей к груди бережно, как раненую птицу.

А я осталась один на один с виноватым племянником Муртазы.

Тот топтался на месте, видимо, не смея уйти, но и не зная как нужно себя вести в присутствии чудаковатой хозяйской дочки, которая, только отвернись, кромсает себе волосы садовыми ножницами. Мне вдруг стало очень неловко перед этим смуглым пацанёнком за своё дурацкое истеричное поведение, и я уже хотела развернуть кресло, чтобы всё-таки уехать, пусть не в дом, а в другой конец сада, но побоялась, что выглядеть это будет невежливо. Особенно после того, как мальчишке влетело от дядюшки за мои выкрутасы.

– Я не знала что это ты оставил ножницы, – соврала я, а сама глядела вслед Татьяне, – Если бы знала, то не взяла их.

Пацан бросил на меня быстрый взгляд, удивление в котором яснее всяких слов говорило о том, что он не ждал от хозяйской дочки не то что подобия извинений, а вообще хоть какого-то внимания к своей скромной персоне.

А я в свою очередь не ждала от него ответа и в третий раз собралась уезжать, но маленький садовник тоже удивил меня. Заговорил на чистейшем русском языке, почти без характерного южного акцента.

– Дело не в ножницах. Просто дядя Муртаза всегда кричит.

– Почему? – спросила я после стеснённой паузы, в течение которой мы смотрели куда угодно, только не друг на друга.

– Потому что такой уж он человек, – с недетским смирением в голосе отозвался мальчишка, но сразу торопливо добавил, – Но дядя совсем не злой на самом деле! Он кричит и сразу об этом забывает. Ну и я забываю.

Последнее вряд ли было правдой, судя по его грустному лицу, но кто я такая, чтобы лезть человеку в душу? Тем не менее, обрывать разговор на этой невесёлой ноте не хотелось, и я спросила:

– Вы раньше часто виделись? До того… – с языка чуть не сорвались слова о смерти родителей мальчика, но я вовремя спохватилась и вместо этого сказала: – До того, как ты переехал сюда?

Он качнул опущенной головой.

– Нет. Почти и не виделись. Он редко у нас бывал, чаще папа к нему ездил.

Вопрос и правда был глупым – я поняла это ещё до того, как услышала ответ. Ведь кому, как не мне, было знать, что Муртазавр денно и нощно находится подле моего отца, и на моей памяти летал на родину от силы несколько раз буквально на пару-другую дней. Да и интересовало меня на самом деле другое – неужели он совсем не сочувствует своему осиротевшему племяннику, у которого здесь, кроме дядьки, никого и нет?

Но сам племянник явно был чутким и неглупым ребёнком – он прекрасно понял подтекст моего дурацкого вопроса, поэтому повторил:

–Дядя Муртаза не злой. Он сразу приехал, как только узнал что мама и папа… что их больше нет. Похоронами занимался, ещё бабушке и дедушке денег оставил… много.

– А тебя почему забрал? Разве ты не мог жить с дедушкой и бабушкой? Или не хотел?

Мальчишка пожал плечами.

– Хотел, не хотел… Меня и не спрашивали. Да я бы всё равно рано или поздно к дяде в Россию уехал, так и мама с папой говорили. У нас-то там даже работать негде, а дядя может устроить…

– Ты поэтому так хорошо говоришь по-русски? – догадалась я.

– Ну да. Мы и дома часто по-русски говорили, особенно дедушка. Он, когда молодой был, жил в Ленинграде. У него до сих пор много книг на русском языке, мы их читали вместе. Поэтому, когда мама и папа… дедушка сказал, чтобы я ехал с дядей в Москву. Что он и бабушка уже старые, а мальчику нужно настоящее мужское воспитание.

Последняя фраза прозвучала совсем печально, и я поняла, что сам мальчик настоящему мужскому воспитанию совсем не рад.

Спросила со сдержанным негодованием:

– Что за воспитание такое – всё время орать? И почему он заставляет тебя работать? Мой отец что, мало ему платит?

Мальчишка впервые посмотрел мне прямо в глаза, быстро и так удивлённо, словно услышал несусветную глупость.

– Так я сам работу просил. Каникулы же, в школу ходить не надо. Дома-то у нас хозяйство большое… было. Работы всегда хватало. А здесь что делать? Дядя и так мне всё покупает, а деньги, которые я зарабатываю, только мои.

Я почувствовала любопытство и чуть не спросила о том, какую же заработную плату выделил от щедрот своих мой отец малолетнему садовнику, но это уже точно было совсем не моё дело. О деньгах, как и о боге, всуе не говорят – одна из истин, накрепко усвоенных мною от знающего в финансовых делах родителя. Поэтому спросила я иначе:

– Тебе на всё хватает? Игрушки покупаешь?

Смуглый пацан снова посмотрел на меня с удивлением, даже улыбнулся, словно услышал шутку. И от улыбки его лицо разительно изменилось. Перестало быть таким скуластым, приобрело детские черты, свойственные его возрасту, щёки мягко округлились, а густые чёрные брови приподнялись домиком, сделав взгляд открытым и беззащитным. Я вдруг увидела, что глаза у мальчишки вовсе не чёрные, как до сих пор казалось, а тёмно-карие, цвета крепкой заварки.

– Какие игрушки? – спросил он почти снисходительно, – Я в игрушки уже давно не играю, не маленький же.

Я почувствовала, что краснею и попыталась выкрутиться:

– Я имела в виду компьютерные игры или, может, приставку? Я вот играла в твоём возрасте.

На самом деле тогда в игрушки я тогда ещё тоже играла. Были у меня и Барби, и Лего, и железная дорога, и автомобили на радиоуправлении, и коллекция динозавров. Но об этом я решила умолчать, уже поняв какая пропасть пролегает между тогдашней мной, засыпавшей в обнимку с огромным плюшевым Пикачу, и Юсиком, не знающим чем занять себя на летних каникулах, кроме работы.

– Компьютера нет, – погрустнел он, – Они очень дорогие… те, на которых можно играть. Но я коплю на Айпад.

Я одобрительно кивнула.

– Да, для Айпада тоже есть классные игры! И он дешевле игрового компа.

Честно говоря, в последнем я не была уверена, хоть у меня самой конечно был и игровой компьютер, и сразу два Айпада, и Плейстейшн, и даже очки виртуальной реальности, но их стоимости я не знала, потому что всё это покупал отец.

Но мальчишка мотнул головой.

– Мне не для игр. Мне, чтобы рисовать.

И я обрадовалась, потому что наконец-то могла высказаться о чём-то со знанием дела.

– Рисуешь в Прокрейте? Я тоже пробовала, но не умею рисовать. А прога классная!

Мальчишка азартно закивал:

– Да, это намного удобнее, чем рисовать на бумаге! Айпад же можно везде носить с собой, и не надо покупать ни скетчбуки, ни карандаши, ни краски!

Он заметно оживился, повеселел, глаза заблестели, сквозь смуглоту щёк проступил румянец. Так обычно преображаются люди, когда говорят о том, к чему испытывают истинную страсть. Интересно, а я выгляжу такой же вдохновлённой, проводя бессонные ночи у телескопа?

– Ты учишься в художественной школе? – спросила я, но сразу пожалела об этом, увидев, как племянник Муртазы снова поник, словно кто-то прикрутил фитиль сияющей внутри него лампады.

– У нас в городе такой школы не было, он маленький совсем. Я, когда сюда приехал, думал, что, может тут получится пойти учиться на художника, но дядя Муртаза не разрешил.

– Почему?! – возмутилась я и подумала, что могу поговорить с Муртазой. Не факт, конечно, что он меня послушает, но попробовать стоит. В конце концов, где это видано, чтобы запрещать человеку заниматься тем, к чему у него лежит душа? Тем более сироте, у которого, может, и других радостей в жизни не осталось!

– Потому что это несерьёзно, – ответил мальчишка опять же явно не своими словами, – Мне нужны мужские занятия. Я теперь в спортивную секцию хожу, на самбо.

– Хренамбо! – вырвалось у меня, а пальцы сжались на подлокотниках кресла. Это что же, Муртазавр выращивает из племянника подобие себя? Хочет, чтобы тот тоже стал ручным барбосом при ком-нибудь, вроде моего отца? Спору нет, денег таким образом заработать можно, но нужно ли это самому племяннику? Судя по его потухшему взгляду, совсем не нужно!