Елизавета Сагирова – Девять дней начала света (страница 11)

– Наверно. Да и вообще… Папа всегда слишком за меня тревожился.

И это была чистая правда.

Я уже говорила, что являлась последним и поздним ребёнком бизнесмена и политика Льва Тимофеевича Кошурина. Конечно, при его положении и деньгах вполне допускаю, что было у меня разбросано по миру немало единокровных братьев и сестёр, но я о них никогда ничего не слышала. Знала лишь своего старшего брата Андрея, рождённого от первой и единственной законной жены отца. Она умерла ещё до моего рождения, в девяностых. Умерла не своей смертью, и подозреваю, не в последнюю очередь по вине супруга, чей род деятельности был тогда далёк от законного. Брат рассказывал о своей матери, как о доброй и умной женщине, которая имела такое влияние на нашего отца, какого после неё не смогла добиться ни одна из его многочисленных любовниц и сожительниц, включая и мою биологическую родительницу.

Её я не помнила. Она меня, скорее всего, тоже, поскольку моё появление на свет для этой девятнадцатилетней женщины было не более чем попыткой взять на пузо “жирного папика", в лице моего отца. Но не на того напала! Предъявив отцу нежданную беременность уже тогда, когда сроки не позволяли её прервать, мамаша вместо ожидаемого предложения руки и сердца добилась лишь моментального отлучения от олигархического тела вместе с некой суммой "отступных". Сумма эта, надо думать, не оправдала её ожиданий, потому что разочарованная и обозлённая неудачей родительница оставила меня в роддоме, уведомив об этом отца кратким текстовым сообщением.

Не знаю возымело бы это на него ожидаемое действие или нет, не будь СМС продублирована также и моему брату Андрею, которому на тот момент шёл двадцать шестой год. А уже Андрей, характером пошедший, видимо, в мать, и, в отличие от отца, всегда бывший человеком мягким и совестливым, не смог допустить того, чтобы его младшая сестрёнка росла сиротой. Уж не знаю как ему удалось этого добиться, но я была признана Львом Тимофеевичем и принята в его доме на всех правах родной дочери, хотя тест ДНК он наверняка всё-таки сделал, а то и не один.

Разумеется, сам отец мною не занимался, но честно нанял целый штат прислуги, начиная с кормилицы и заканчивая личным педиатром, так что с первых дней жизни я ни в чём не нуждалась и росла как роза под стеклянным колпаком, со всех сторон окружённая трепетной заботой, помноженной на страх перед отцовским гневом. А личного общения с родителем была удостоена лишь после того, как вышла из ясельного возраста и, выражаясь его же словами, была уже человеком. Самому отцу на тот момент подкатывало к полтиннику, и, возможно, именно возраст заставил его стать более сентиментальным и восприимчивым к кровным узам. К сожалению, мой старший брат этого всплеска родительской любви не застал – к тому моменту он третий год жил в Лондоне, где владел вполне успешным бизнесом и в отцовской заботе более не нуждался. Так что тут все сливки достались мне.

К чести брата, ревности и обиды с его стороны никогда не было. Относился он ко мне очень доброжелательно, но в силу удалённости друг от друга и разницы в возрасте общались мы нечасто. Я знала Андрея как интеллигентного молодого мужчину в костюме с иголочки, с ровным пробором светлых волос, в очках с позолоченной оправой, за которыми голубели большие широко открытые глаза, словно братец был вечно удивлён той ролью и ответственностью, которые возложила на него случайность родиться у такого человека, как наш отец.

В детский сад я не ходила. До пяти лет мною занимались няни, а после я начала посещать подготовительный класс частной гимназии, где уже вместе с другими детьми в игровой форме постигала премудрости чтения и письма, танцевала, рисовала, пела, и произносила свои первые фразы на английском и испанском языках. Отец, при всей его занятости, тоже старался помочь мне познать окружающий мир, и с этой целью мы путешествовали, как по России, так и за границу. По выходным выезжали в конно-спортивный клуб, где Лев Тимофеевич гарцевал на ахалтекинских и фризских жеребцах, а я каталась на смирных мохнатых пони. Бывали и в тире, и в боулинге, и в гольф-клубе, и даже в подпольном казино, где казалось бы детям совсем не место. А временами отец брал меня с собой в офис, и пока сам был занят документами и телефонными разговорами, я сидела на безупречно чистом ковролине перед панорамным окном одного из небоскрёбов Москва-сити, глядя на кажущиеся крошечными далеко внизу автомобили и человеческие фигурки.

Но больше всего мне нравились наши редкие совместные вечера дома, когда мы, обложившись сладостями, смотрели какой-нибудь диснеевский фильм, или просто сидели в саду под яблонями, слушая пение птиц, разговаривая обо всём на свете… И пусть Льва Тимофеевича Кошурина вряд ли можно было назвать положительным человеком в общепринятом смысле этого слова, и я старалась лишний раз не думать о том, какими способами родитель добился своего положения и заработал своё состояние, но отцом для меня он был хорошим.

Ничего этого я Юзефу, конечно, не рассказала. Мал он был ещё для того, чтобы слушать про скоротечные отцовские связи с юными красотками из модельных агентств, побочным эффектом одной из которых я и являлась, как ни унизительно это признавать.

– В общем, одна я никогда никуда не ходила, но зато, когда мне исполнилось тринадцать лет, папа снял родительский контроль с моего компьютера и телефона.

Во взгляде внимательно слушающего меня Юзефа промелькнуло что-то похожее на превосходство.

– Это типа детский режим? А мне такое никогда и не ставили.

Я развела руками.

– Ну, может быть, это потому, что ты мальчик? А вот меня папа старался ограждать от всякого такого… слишком взрослого. Но в мой тринадцатый день рождения сказал, что теперь я уже сама могу определять для себя границы дозволенного, поэтому вот мне ещё один подарок. И снял все ограничения.

– И что ты тогда сделала?

Я хмыкнула:

– Да уж не полезла смотреть всё то, чего папа так боялся. Порнуху там или кровь-кишки-распидора…

Тут я прикусила язык и испуганно вытаращила глаза. Совсем забыла что разговариваю с ребёнком! С племянником Муртазавра! Слышал бы он – не посмотрел бы наверно, что я хозяйская дочка…

Но Юзеф не смутился. В его глазах заплясали бесенята, и он ответил мемом на мем:

– Мясо, матюки, убийства, и голые сиськи!

Секунду мы молча смотрели друг на друга, потом расхохотались в голос. И на этот раз я даже не удивилась тому, насколько легко и естественно у меня это получается в компании Юзефа.

В конце аллеи показалась плечистая фигура Муртазавра, пристально глядящего в нашу сторону, но я не обратила на это внимания, а, отсмеявшись, продолжила рассказ:

– Короче, плевать мне было на голые сиськи, мясо и матюки. Я полезла искать форум диггеров!

– Диггеров? – удивился Юзеф, – Это чуваки, которые лазят под землёй?

– И чувихи! Так вот, я как раз мечтала стать такой чувихой, которая лазит под землёй. А точнее, в метро. Догадываешься, почему?

– Ты прочитала книгу?

Я кивнула,решив умолчать о том, что читать тогда ещё не любила и вообще считала это занятием для душнил. Но я прошла игру по книге. Потом вторую. Потом третью. Несколько дней ходила под впечатлением, пыталась найти другие игры, похожие по атмосфере на серию "Метро", не преуспела в этом, и только тогда – от безысходности – взялась за чтение. В своё оправдание могу сказать лишь, что книги понравились мне даже больше игр. И появилась у меня тогда заветная мечта – стать отвязной исследовательницей подземных глубин.

– Представляешь, – говорила я Юзефу, – Я родилась в Москве, всю жизнь здесь прожила, но до тринадцати лет ни разу не была в метро!

– Совсем ни разу? – ожидаемо усомнился Юзеф.

– Совсем. Просто не было необходимости, всегда же на машине… И мне очень хотелось для начала хотя бы просто поездить в метро пассажиркой. Посмотреть на все эти станции, которые в книгах и играх были, побродить по переходам, покататься на эскалаторах. Но меня никогда никуда не отпускали одну.

Тут я опять немного покривила душой. "Не отпускали" – звучало так, словно это происходило против моей воли, как если бы я была пленницей в собственном доме. Но на самом деле до поры до времени меня всё устраивало, и об ином я даже не помышляла. Училась в частной гимназии, куда меня каждое утро отвозил Муртазавр, чтобы вечером забрать домой. Путешествовала с отцом, с ним же время от времени выбиралась на разного рода общественные мероприятия. А когда из Лондона в гости прилетал брат Андрей с молодой женой, ни слова не понимающей на русском языке, мы гуляли по набережным и паркам Москвы, но при этом ни разу не спускались в подземку.

– А твои друзья? Разве ты никуда не ходила с друзьями?

После этого вопроса мне пришлось потупить глаза, потому что отвечать было стыдно.

– У меня нет друзей.

– Как?! – поразился Юзеф, – Совсем?

Я развела руками и зачем-то принялась оправдываться:

– А с кем дружить? В гимназии каждый был сам по себе, каждого после занятий сразу домой увозили. Конечно мы общались на переменах, но это же не дружба.

На самом деле были когда-то две девочки, которых я считала подругами в младших классах. Мы втроём старались садиться рядом на уроках, вместе ходили на обед, и делились друг с другом смешными детскими секретами. Но чем старше становились, тем меньше у нас оставалось точек соприкосновения. Каждая была узницей своего положения и происхождения, каждая пребывала в скорлупе автономного мирка своей семьи, где не находилось места посторонним. И к тому моменту, когда мне пришлось покинуть гимназию, наше общение свелось к дежурным приветствиям и вежливым обменам впечатлениями о занятиях.