Елизавета Марару – Чужая кожа (страница 1)
Елизавета Марару
Чужая кожа
Пролог. Конец
Длинный тонкий ключ наконечником, напоминающим старую раскрошившуюся с двух сторон плоскую лопату, уткнулся в круглую замочную скважину. Взгляд Сергея был прикован к нему: знакомая дверь, привычная связка из двух ключей и таблетки от домофона, но осознание действительности ускользало. Неспешно мужчина опустил руку в карман, провёл пальцем по тонкому металлическому цилиндру. Вторая связка появилась с возмущённым бряцанием металлического кольца-держателя кожаного ремня с выжженной руной, сувенирной ракушкой на шнурке, деревянным фигурным слоником и нескольких ключей. Но их тихий звучный ропот заглушил заветный щелчок. Массивная железная дверь отворилась.
Мягкий оранжевый свет уходящего солнца согревал старый потемневший от грязи и времени паркет. Сергей запер за собой дверь, стянул лакированные чёрные ботинки, наступая на пятки. Ключи он швырнул на низкий комод с большим зеркалом, сбив пару банок. Одеколон рухнул на бок, а полупустой лак для волос проехал по столешнице и звонко упал на пол, продолжая побег.
Болезненно-жёлтые обои с огромными цветами стыдились самих себя, скрываясь за шкафами прихожей. К стене у входа была прикручена ключница. Три слона шли друг за другом на фоне пустыни. Ни слонёнка, ни мамы-слонихи не было на местах, вместо них осталось пустое пространство. Но сердце больно сжималось от папы-слона с распоротым брюхом, из которого торчала кишка-цепочка, ключей на конце было. Куда он брёл один? Последний слон в стаде. Сергей поспешно отвернулся. Он бросился бежать по узкому коридору: всего пара шагов, мимо фотографий в пыльных рамках, где ещё молодые улыбающиеся лица провожали гостей на кухню или встречали из ванны и уборной.
Все старые хрущёвки были похожи между собой. Чаще всего в них не было ремонта, а старики тихо доживали свой век. Самой яркой особенностью оставались малогабаритные кухни, не рассчитанные на семью, что едва сводит концы с концами и покупает куриное филе по акции. «Зато всё под рукой,» – утешала мать, сооружая пирамиды из сковородок и кастрюль.
На кухне тюль когда-то была белой, но Сергей сомневался, что за двадцать лет её хотя бы раз стирали. На красивом узоре у пола появились дыры. Мужчина отодвинул занавески. Серые окна, как будто в пыли, но с ними хоть сомнений никаких не возникало – никто не мыл. На старом подоконнике, покрытом паутиной, стояли два горшка с ещё живыми растениями и аккуратный ряд консервов. Преимущественно всё же тушёнка, но были ещё кукуруза, горошек, пусть и поверхность изрядно запылилась. Под подоконником в ряд выстроились пыльные металлические газовые баллоны.
Холодильник был полностью заполнен уже выцветшими магнитами из разных городов и стран: коллеги отца ездили в Египет, одноклассник из Финляндии привёз сувенир, дядя и тётя из Краснодара… Вероятно, эти магниты оставались последним элементом, поддерживающим в холодильнике подобие жизни. Кто знает, если снять эти разноцветные наколки, возможно, он развалится, а лампочка внутри погаснет навсегда. Сергей открыл дверцу. Молоко прокисло, даже открывать его не нужно, чтобы за прозрачным пластиком увидеть противные комья.
Белый стол с застывшими янтариками варенья на голой столешнице был прислонён к стене. Вокруг него стояли стулья, а глупые полотенца с коровками и цветочками накинуты на спинки: мало ли, когда пригодятся. Солонка с перечницей, упаковка соды, коробок спичек и почему-то чайная ложка посреди стола.
На газовой плите стоял чайник с отломившимся носиком. Он больше не засвистит, радуя жильцов, что вода закипела. Его когда-то зеркальные бока металлического цвета теперь были покрыты следами жирных брызг от сковородок и пыльными ворсинками.
Мужчина сел, окидывая взглядом кухню. Пятка привычно опёрлась на деревянную перегородку, из-за чего колени приподнялись к груди. Пришлось вытянуть ноги. Правая рука коснулась угла стола, большим пальцем Сергей провёл по ножке, пока не осталась белая полоса на грубой коже. Сломанная спичка не позволяла столу шататься, столешница держалась крепко, но ценой служили зацепки на капроновых колготках матери и царапины на пальцах. Взгляд мужчины блуждал по кухне. Одинокий плафон на тонком проводе с лампочкой на конце, напоминал гулкий колокол. Кружка со змеёй – наверняка подарок на новый год – это была любимая кружка отца, он пил чай только из неё. Чай чёрный. Крепкий. Без сахара. Можно с горьким шоколадом.
Сергей поднялся со стула и вернулся обратно, пристыженный улыбающимися лицами с фотографий. Все дороги вели в коридор, а оттуда комнаты расходились лучами. Всего их было две, не считая кухни. И ноги вели Сергея в спальню.
Когда-то это была комната родителей. Летний день пробирался в комнату через балкон, пахло древесиной из-за старого паркета и странной сыростью. Вдоль стены стоял длинный сервант, который приспособили абсолютно ко всему, что было нужно. За стеклянными дверцами стояли остатки былой роскоши: сервиз или что-то очень на то похожее, и фарфоровые статуэтки. Посуда была сложена по наборам и, кажется, использовалась не больше нескольких раз. Их берегли. Но прошло много лет, а из этих тарелок никто и не ел толком. За другими дверцами была спрятана одежда, полотенца, документы, медикаменты, даже книги тремя рядами были оставлены на полках.
Посреди комнаты расстилался ковёр, словно остров. В люстре перегорело три лампочки, оранжевый свет неприятно давил на глаза. В закутке стен кровать двуспальная. Телевизор напротив. Диван, кажется, взятый с рук за небольшие деньги, давно просел. Над ним картина, конечно же, поддельная. Иначе были бы весёлые заголовки. «Жемчужина Шишкина “Утро в Сосновом бору” более двадцати лет висела в хрущёвке». Сергей рвано выдохнул, представляя, что ради такого можно в квартире на улице Ленина сделать очередной филиал Третьяковки, тогда точно никто не будет в обиде. Он будет сидеть на диване и взимать плату.
Памятуя о старой батиной настойке «на чёрный день», Сергей подошёл к дверце серванта, обычно запертой. Впрочем, ключ всегда был в замочной скважине. И сейчас ничего не выбивалось из привычного уклада. Один поворот, металлический язычок спрятался, и дверь распахнулась. А на обратной стороне был спрятан рисунок. Его прилепили скотчем, приклеили только сверху, а снизу листок поднимался, противясь движению двери. Надпись в углу взрослым почерком гласила «Серёжа, 5 лет». Чей-то портрет: нос похож на огурец, глаза-пуговицы и тонкая улыбка-шнурок. Сергей опустил взгляд, этот портрет ему знаком. Ключ снова щёлкнул, настоек больше не хотелось.
Лишь когда мужчина собирался выходить, он увидел новую странность. На кровать было наброшено покрывало на голый матрас. Ни подушек, ни одеяла, только покрывало и матрас на деревянном каркасе. Ком встал в горле, Сергей привычным движением выключил свет.
И снова перекрёсток. Тут раньше была лежанка Дружка, большой дворняги с глупым взглядом, но доброй улыбкой. Для него из старого одеяла сделали его место. Он любил развалиться пузом кверху на чём-то мягком. Где сейчас его миски? Игрушки, многочисленные мячики. Выкинули? Нет, наверняка в кладовке хранятся, где-то под томами книг, которые не поместились в книжные шкафы, пакетами с зимними куртками и над сломанным пылесосом. Сергей не решился открывать кладовку, чтобы посмотреть, так ли это. Не хотелось ошибиться.
Перед белой дверью всегда скрипела половица, так и сейчас. Знакомый звук заставил мужчину помедлить, пусть в руке уже была круглая дверная ручка. Эта дверь давно уже не закрывалась до конца, оставался зазор, из которого виднелась голодная темнота. Мужчина сделал глубокий вдох и всё же вошёл в комнату.
С тихим шуршанием шторы обнажили окно. По периметру деревянной рамы был старый бумажный скотч, крепко державший поролоновые вставки, защищающие от ледяного сквозняка от осени до весны. Белая краска подоконника облупилась и пошла трещинами. Но Сергей отвернулся от этого вида и окинул взглядом свою комнату. Убежище, которое оказалось клеткой.
Изумрудные обои уже давно отклеились и клонились к полу под тяжестью собственного веса. В одном месте их всё ещё удерживали пришпиленные к бетонной стене плакаты с боевиками и певцами из какого-то попсового старого журнала о звёздах. Старая полуторная кровать была заправлена в постельное бельё с большими разноцветными жуками. На прикроватном столике стояла фигурка зелёного солдатика, но его товарищей рядом не было.
Шкаф стал меньше, сморщился: гигантский, доходящий до самого потолка, он скукожился, и зеркальная дверь перестала показывать того нескладного мальчишку с оттопыренным ухом из прошлого.
На столе неаккуратными стопками лежали зелёные тетради в некогда глянцевых обложках. Сергей взял одну из них: алгебра, ученика седьмого «А» Померанова Сергея Анатольевича. Из неё выпал клетчатый листок, где корявыми почерками велась переписка двух оболтусов, какие-то рисунки висельников, пистолеты, тётка с огромной грудью и кучерявым облаком волос над головой. Кажется, это была учительница.
Плотное покрывало пыли образовалось в комнате: на немногих книгах, которые остались в этой квартире, на игрушечных роботах на полках, на шкафу.