Елизавета Крестьева – Огни невидимых дорог (страница 9)
Она до безумия влюбилась в синеглазого верзилу с каких-то бешеных далей, с Дальнего Востока!.. Сколько сил она потратила, чтобы он хотя бы начал с ней целоваться!.. просто немыслимо. Он был какой-то… замороженный. Как тюлень. Там, на этом Востоке, наверное, все такие!..
Но уж она не сдастся и женит на себе этого холодного и необыкновенно притягательного парня. Ведь чудо, как хорош!.. Девчонки удавятся от зависти, особенно Ленка. А то всем глаза смозолила своим новеньким муженьком. Да только куда ему до Семёна!.. Тем более, все только и твердят, какой Семён талантливый и подающий надежды!.. А она всё-таки красавица и настоящая москвичка, не хухры-мухры!.. С квартирой!..
Вот как раз в холодном снегу, под ёлками, ему будет в самый раз целоваться. Пусть считает её романтичной любительницей природы. Ещё одно очко в её пользу!..
Она что-то щебетала ему, зазывно улыбаясь, но он тупо стоял и смотрел куда-то мимо. Крупные снежинки падали прямо на лицо, на глаза, но он даже не моргал.
Совсем, что ли захмелел?.. Вроде и не пил почти…
Ольга в недоумении проследила за его взглядом. Мохнатые заснеженные ёлки… и больше ничего.
В конце концов, Семён потянулся, стряхнул снег с еловой лапы, и на лице его появилась странная кривая улыбка.
– Семён?.. – робко спросила она, чувствуя себя очень неуютно. – С тобой всё нормально?..
Он повернул голову, и она невольно отпрянула. Глаза у него были дикие и больные, как у злющей бродячей собаки. Есть же такие собаки, с синими глазами?..
– Нормально, – улыбнулся он одними уголками губ. – Ты… иди в дом, Оля. Замёрзнешь. А я тут ещё постою… подышу. Голова у меня кружится.
В его словах и улыбке было столько безучастного равнодушия, что она не посмела спорить и уныло поплелась в дом.
А Семён стоял – вот прямо как сейчас! – ощущая, как льётся что-то обжигающе-горячее из груди… или сердца… или души, кто ж его разберёт!.. Ему хотелось потрогать грудь и убедиться, что дублёнка не напиталась горячим и мокрым. Но он сдерживался. Это уж ни в какие ворота!.. Ведь он пока ещё не свихнулся… или всё-таки свихнулся, просто ещё не понял?..
Вот ведь, понесла его нелёгкая на эту дачу, под эти ёлки!.. И Ольга ещё… ну дура-дурой!..
Из груди его вырвался тяжёлый горячий вздох.
Больно. Дышать больно. Заклубился в морозном воздухе пар.
Он давно был уверен, что всё там – в груди, запечатано наглухо. Что больше ничего и никогда не заболит. Не сорвётся…
Даже во Владивостоке, когда ездил к родным на каникулы, он как-то умудрялся не вспоминать об Ирине. Научился не замечать странный, тонкий, почти неосязаемый звук на самом краю сознания, проходя по памятным местам… Ничего не срывалось и не текло, не болело и не мучило. Было глухо и спокойно.
А тут… Снег, Новый год, еловые лапы… ладно хоть, кедры в Подмосковье не растут!.. И у Ольги глаза не зелёные… и волосы не вьются пушистыми мягкими волнами.
Ирина стояла перед его мысленным взором, совершенно реальная, живая, и на губах её блуждала знакомая, чуть растерянная улыбка.
Не мог он её забыть. Никак. Хотя, казалось, давно забыл, давно!.. Даже смеялся вполне искренне над глупой школьной любовью…
Рука машинально потянулась внутрь дублёнки, в пропахшее Ольгиными духами и его сигаретами тёплое нутро.
Чёрт, похоже, телефон остался в доме, в сумке… Хотя смешно – тогда у неё не было мобильника, а сейчас, если и есть – откуда ему знать её номер?..
Он знал: пока он дойдёт до дома, отчаянный сердечный вой успеет утихнуть. И он не совершит ничего опрометчивого. Такое размягчение мозгов, как сейчас, случалось слишком редко и лишь при особых обстоятельствах.
Дом светился через ёлки праздной желтизной окон, словно насмехаясь над ним.
Войди и забудь!.. Веселись и пей!.. Пляши и пой!.. Прочь печали и тревоги, молодой человек! Что тебе невнятная пигалица за десяток тысяч километров отсюда!.. Вокруг тебя целый рой столичных штучек, любую выбирай!..
Любую…
Ему не особо хотелось выбирать, и он, спустя полгода, женился на самой настырной и на далеко не самой умной Ольге. Зато красавице-москвичке с изумительной фигурой, личной квартирой и хорошими… связями.
Ох, и дурак он тогда был.
Ох, и дурак!..
Дядя с тётей, его московская родня, у которых он тогда жил, все уши ему прожужжали, какая Оля хорошая партия, как она поможет ему сделать хороший старт…
А ему было всё равно. Он учился, как проклятый, его по-настоящему интересовала только карьера. Он истово верил, что станет известным режиссёром…
Иначе, зачем всё?.. Дыра в груди, растерянные зелёные глаза, пушистые локоны в свете фонаря?..
И он… женился. Весело и разухабисто. Ему даже казалось временами, что он любит молодую жену. И когда она с ужасом сообщила, что беременна, его затопило самое настоящее счастье. Он долго не мог понять, почему Ольга мечется в панике и несёт несусветное: «аборт уже поздно, прозевала, дура!.. А искусственные роды – страшно, и больно, говорят, очень!..».
Помнится, когда до него дошёл смысл, он схватил её железными лапами за руки, прижал к стене и прорычал что-то страшное. Она так испугалась, что побледнела до синевы… и больше про аборты не заикалась.
Вот только стало ему казаться, что она начинает его ненавидеть.
Жизнь постепенно превращалась в кошмар. Роды прошли очень тяжело, и Ольга почему-то во всём винила его, Семёна, и беспомощного, слабенького малыша…
Те годы он помнил совсем плохо, словно сквозь мутную белёсую пелену. Но когда Максимке исполнилось два годика, Семён снял квартиру и подал на развод. Мальчик остался с ним. Матери он был не нужен. С Владивостока, продав квартиру, приехала мама Семёна, Милана Сергеевна, и вдвоём они поднимали ребёнка, как могли.
Семён души не чаял в сыне. Ольга же усиленно занималась построением новой жизни с очередным «подающим надежды», и вскоре новобрачные укатили во Францию, откуда Максимке на Рождество и день рождения стали приходить диковинные открытки с видами Парижа и замков Луары.
Но Семён был даже рад. Ольга не покушалась забрать Макса, а на остальное ему было глубоко наплевать.
Эти безумно трудные годы начисто стёрли из сердца и памяти «пушистые волосы-зелёные глаза». Он снова ощущал себя цельным и… пустым. Даже не так: монолитным, как бронзовая статуя. В душе больше ничего не ныло и не металось и, кроме любви к сыну и родным, ничто не давало тепла…
… А теперь, в дубовой роще, за тысячи километров от привычной и устоявшейся жизни, он смотрел на хрупкую, будто надломленную фигурку Ирины Протасовой, и снова хотелось потрогать свитер, боясь угодить пальцами в горячую сырость…
– Ира, – осторожно позвал он, наконец. – Хочешь, я поговорю с Ромкой, и он навсегда отстанет от тебя с этой передачей?.. В конце концов, вовсе не обязательно вдвоём её вести.
Она подняла на него измученные глаза.
– Нет-нет, что ты, – слабая улыбка тронула её губы. – Я ведь уже согласилась. Нельзя подвести людей. Мне уже легче, правда. Спасибо, что… дал мне передышку.
Она решительно поднялась. Подол юбки зацепился за сучок, они одновременно наклонились его освободить и стукнулись лбами. Семёна окутал лавандово-тёплый запах, и голова поплыла. Бормоча извинения, он с трудом нашарил возле бревна слетевшие очки.
А Ирина звонко рассмеялась, чуть не до слёз.
– Сёмка, – простонала она, отчаянно потирая лоб, – всё-таки хо… хорошо, что ты завтра улетаешь!.. А то жизнь слишком часто сталкивает нас лбами! Б-боюсь, я так долго не протяну!..
И снова её обуял приступ неудержимого смеха, в котором явственно слышалась нотка истерики.
Семён вздохнул. Он хорошо знал такой смех, нервную реакцию на стресс. Этим часто страдали начинающие актрисы. Тут главное, вовремя и осторожно вывести человека из смеха, чтобы он не сменился судорожными рыданиями.
Он мягко взял её за плечи, чуть притянул к себе. И тут же ощутил себя огромным неуклюжим кабаном. Даже подбородок остервенело зачесался под слоем двух… или уже трёхдневной щетины? Н-да.. расслабляет, однако, сельская житуха…
– Ира, я не буду говорить, что ты справишься… что у тебя всё получится, – сказал он. – Я просто дам тебе один совет. Совет бывалого… хм… работника кино. Я и так знаю, что у тебя всё прекрасно получится. Всё, что тебе нужно сделать – отнесись к этому, как к работе. Обычной, привычной, может, не слишком интересной, но нужной работе. Поверь, это так и есть. Никто не снимает всё сразу и набело. Ты быстро привыкнешь к камере, к Ромке. Тебе ещё понравится. С каждым разом, с каждой фразой будет становиться всё легче. Вот увидишь.
– Правда? – растерянные зелёные глаза, пушистые локоны чуть шевелятся от ветерка…
Одно сплошное дежавю и промокший насквозь свитер.
– Так всё просто?..
– Пойдём. Сама убедишься…
Он спрятал в своей ручище её маленькую ладошку и вывел Ирину из рощи.
Около беседки, рядом с Романом, стояла Анна Филатова и пристально смотрела на них.
Ире отчего-то стало неловко, и она с трудом подавила желание выдернуть руку из Семёновой лапы.
И внезапно рассердилась. Да что ж это такое, в конце концов! Что она за мямля и рохля, почему всех безумно стесняется и боится!.. Вот наплевать на них всех, на их вечную бесконечную заботу! Как будто она дитё малое!
Она решительно вырвалась от Семёна и прошествовала в беседку, слегка отодвинув с порога изумлённого телевизионщика. Её сумочка лежала на столике. Она, насколько могла, невозмутимо, достала расчёску, зеркальце в берестяной оправе. Приведя себя в порядок, она вышла из беседки и встала рядом с улыбавшимся во весь рот Ромкой.