Елизавета Крестьева – Огни невидимых дорог (страница 8)
Когда…
… Уже давно стемнело, было морозно, несмотря на середину апреля, и по чернильным улицам плыл гулкий колокольный звон.
Пасха. Вот-вот начнётся крёстный ход…
Ирину трясло от непередаваемо мучительных подавляемых эмоций, и она не смела поднять глаз на Семёна.
– Ты взрослая умная девушка, а позволяешь себе увлечься такой ерундой, – холодно говорил он, и этот холод сочился в самое сердце, смешиваясь с ледяной весенней сыростью, вымораживая в её жилах кровь и саму жизнь…
Она никак не могла поверить, что это тот самый Семён, который не мог запомнить простенькое стихотворение, чтобы прочитать его с новогодней сцены, только потому, что она была рядом…
Тот Семён, который прыгнул с ней с обрыва в глубокий снег, который твердил ей, что любит её больше жизни… Тот Семён, от чьих поцелуев она почти теряла сознание…
Их новогодняя сказка длилась до самого Крещения.
А потом он пропал. Совсем.
Перестал заходить и звонить, в школе демонстративно не замечал.
А потом стал встречаться с одной из прежних пассий.
Ира ничего не понимала, а в сердце словно всадили длинный зазубренный нож. Иногда она оборачивалась и смотрела вниз, боясь увидеть капли крови… Она проходила с этим ножом до самой весны, так и не решившись подойти и спросить, что случилось.
И только накануне Пасхи…
Потом, много позже, она всё пыталась понять, как вообще на это решилась.
Наверное, всерьёз боялась сойти с ума.
Уже поздним вечером трясущейся рукой она нажала кнопку звонка его квартиры.
Она помнила как сейчас, пронзительный взгляд, буквально приморозивший её к полу.
Прошла вечность, и, наконец, он неохотно проворчал, что сейчас выйдет. Даже не пригласив войти…
И вот, на стылой улице, недалеко от церкви Николая Чудотворца, он распекал её, словно строгий воспитатель провинившуюся детсадовку. И даже фонари, казалось, светили холодно и осуждающе…
– Как ты не понимаешь, что глупо тратить жизнь на сказки!.. У меня впереди Москва и чёткие планы на жизнь. Я буду учиться и добиваться, чего хочу!.. А ты заладила: поместье, гектар!.. Совсем ты съехала на этих книжках! Ирка, ну приди же в себя, наконец! Ты выдумала воображаемый мир, погрузилась в иллюзию, а мне оно нафиг не нужно! Я в твой мир не пойду!..
– Почему… – она уже не скрывала слёз, – почему ты считаешь, что мы… что я не смогу создать поместье?.. Почему ты считаешь, что эта мечта недостойна, чтобы к ней стремиться?.. Почему сказка?.. Что в ней нереального?..
Семён раздражённо фыркнул и сунул руки в карманы тяжёлой кожаной куртки.
– В общем так, Ирина. Что было, то было. Ты знаешь, я очень устал. Все девчонки… это всё одно и то же… проходили сто тысяч раз. Давай расстанемся друзьями и… можно, когда я буду приезжать во Владик, я иногда буду заходить к тебе?.. Ну, просто… пообщаться?..
Он вдруг смутился, опустил глаза, из голоса исчез лёд.
На какую-то секунду ей показалось, что ему так же чудовищно больно, как и ей.
И ещё он почему-то страшно злился.
И хотелось взять за руку и спросить… но больше не было сил.
Она и так держалась на ногах почти чудом.
– Будь счастлив, – прошептала она пересохшим ртом. – Не провожай, я дойду сама.
– Пока, – растерянно пробормотал он вслед.
Она не помнила, как добралась до дома.
Вовсю звонили колокола…
А через несколько дней она попала в больницу с воспалением лёгких. А потом бабушка, несмотря на робкий родительский протест, увезла её, ослабленную и измученную, в санаторий.
Когда Ирина вернулась в конце мая, чтобы пройти аттестацию, то краем уха услышала, что Семён Михайлов, сдав выпускные экстерном, уехал поступать в Москву.
Вот так всё и кончилось… шестнадцать лет назад.
– Семён Егорович, а правда вы хотите снять фильм о Дальнем Востоке?
Вот оно. Наконец-то!.. Аня, Ирина и Нина превратились в слух и даже подались вперёд.
Семён откинулся на спинку лавки, почему-то снова устремил взгляд на Ирину, и губы его тронула лёгкая мечтательная улыбка.
– Да… Я иду к этому уже много лет. Знаете… – он обвёл рассеянным взглядом аудиторию и сказал, словно ни к кому не обращаясь, – когда-то я больше всего на свете мечтал уехать в Москву и сделать головокружительную карьеру…
Я уехал в Москву. Поначалу мне всё казалось чудесным, необыкновенно интересным. Меня подхватило этакой… развесёлой волной. Я жил, как в тумане. Даже жениться успел, шумно, весело, с присвистом. Всё складывалось, как я и хотел. А потом… я как-то проснулся и понял, что мне больно.
Ирина услышала тяжёлый болезненный стук и не сразу поняла, что это колотится её собственное сердце.
– Я понял, что потерял родину, – тихо продолжил Семён. – Что вся эта праздность и мишура, в которой я живу, не преодолеет моей тоски по дому…. По ночам мне снился океан и сопки. Я очень-очень захотел вернуться. Но тогда не мог. Я уже был плотно завязан и в учёбе, и в семье, и денег не было почти совсем. Тогда я почувствовал, что смог бы снять фильм о Дальнем Востоке, его жителях и его героях. Мог бы снять его так, чтобы люди плакали и гордились, и восхищались… Захотели бы приехать сюда – вместо Турции или Италии…
Он тяжело вздохнул в абсолютной тишине. Только одинокая проснувшаяся муха назойливо долбилась в стекло, да тихонько посипывал самовар.
– Но никто не стал бы снимать такой фильм, потому что тематика такая не востребована, а живые съёмки здесь – это запредельные средства. Поэтому пришлось расти на более простых вещах. Зарабатывать репутацию и имя. Мне повезло, я попал в студию к очень хорошему человеку, великолепному мастеру-режиссёру театра и кино Владиславу Тимофееву. Он меня очень многому научил. И режиссуре, и простым вещам – в том числе, как не сдаваться и идти к своей мечте… Вот и вы, – он подмигнул ребятам, восторженно ловившим каждое его слово, – найдите свою мечту и не сдавайтесь. Банально, знаю, но по-другому… это будет не жизнь. Это я точно знаю.
Семён поднял голову, посмотрел на Ирину. Синие глаза лучились мягкой теплотой.
– Не сдавайтесь. И всё получится. Правда, Ира?..
Все головы, как по команде, повернулись к ней.
Ира от неожиданности слишком резко дёрнула рукой и опрокинула сахарницу. Заливаясь краской и торопливо подбирая сахар ложечкой, она изобразила подобие улыбки…
Да что ж это такое?..
Аня улыбалась ей легко и светло. А Нинка-негодяйка ещё и подпихнула острым локтем в бок.
– Ира, Ира, расшевелись! – Ромка слегка потряс её за плечи. – Ну что ты, как рыба замороженная?..
– Полегче, Роман Сергеевич, – в голосе Семёна неожиданно прорезался холод.
Роман, Ирина и Семён стояли на холме с беседкой, откуда открывался вид на Родняки. Здесь планировалось начинать пробные съёмки Ромкиной передачи. В беседке тихо маялись двое парней с владивостокского телецентра.. Присутствие знаменитого режиссёра, очевидно, лишало их присутствия духа, и они скромно ждали, пока Роман уговорит Ирину начать…
Ирина не спала ночь, а теперь ощущала себя беспомощной марионеткой под чёрным прицелом глаза кинокамеры. Её почти ощутимо трясло… Зябкий ветерок норовил пролезть под тёплый меховой жилет, растрёпывал тщательно расчёсанные волосы. Она совершенно забыла, как складывать из букв слова, а из слов – предложения.
Чего хотят от неё все эти странные полузнакомые люди?.. Почему один из них так бесцеремонно трясёт её?..
Семён одним движением отодвинул от неё растерявшегося Романа. Тяжеленная рука легла ей на спину, пальцы крепко сжали плечо.
– Если ты так будешь обращаться со своими подопечными, – сурово сказал Семён, – никогда не добьёшься успеха. Тебя не будут уважать. А если тебя не будут уважать – ничего, кроме халтуры, не снимешь. Пойдём, Ира.
– К-куда? – её зубы выбили недоумённую дробь.
– Да вон, в рощицу прогуляемся, – мягко ответил Семён, и его рука ещё потяжелела. Ей казалось, ноги сейчас предательски подкосятся, и она упадёт. – Мы ненадолго. Погуляйте пока, ребята. Ракурсы попробуйте, то-сё…
В лесочке Ирину немного отпустило.
Она присела на поваленный ствол, машинально стягивая тонкие ажурные перчатки. Глаза её неотрывно смотрели в одну точку, руки с перчатками спрятались между колен в широких складках юбки. На скулах горели красные пятна.
Он стоял молча рядом, ощущая, как в груди что-то вязко течёт, словно перегретая на солнце смола. Он знал, что скоро будет больно… очень больно, и боль эта уже не пройдёт.
Да что там, она и не проходила никогда… Он просто когда-то умудрился её заглушить. Залепить, как рану пластырем, наслоениями новой жизни и новых воспоминаний. Надо сказать, это было надёжным средством. Проверенным…
Три с половиной года спустя после приезда в Москву, уже в начале романа с Ольгой, будущей женой, они развесёлой студенческой компанией отмечали Новый год на подмосковной даче…
Помнится, уже за полночь, Ольга утянула его на улицу, под свет фонарей и пушистый снегопад.