Елизавета Крестьева – Огни невидимых дорог (страница 10)
– Ну, давайте начинать. Я готова!..
Семён не принимал участия непосредственно в съёмках – ему это было неинтересно. Он пришёл, чтобы поддержать Ирину. А теперь, издалека, молча любовался ею.
Она создана для камеры, только не догадывается об этом. Есть люди, которых камера «не любит», заставляет казаться глупее, толще, некрасивее, чем они есть. И таких людей много… Большинство, если уж прямо сказать.
Но Ирина смотрелась и звучала, как… как скрипка Страдивари. Чистые и чуть строгие черты лица, изящная фигурка, нежная улыбка и хорошо поставленный голос. Камера выхватывала самую суть. И никакого грима. Природный яркий румянец словно подсвечивал изнутри её обычно спокойные черты…
Она звучала. Звучала…
Семён не удержался и всё-таки потрогал свитер. Сердито фыркнул и потряс головой. Ну, чисто кабан!..
Ирина, Роман и телевизионщики спустились с холма в поселение и исчезли за поворотом.
– В добрый час, Ирина, – пробормотал Семён им вслед. – В добрый час…
– Вы думаете, у неё получится, Семён?..
Он вздрогнул и обернулся.
Невысокая сероглазая женщина в серебристом кашемировом пальто стояла чуть поодаль. Он не услышал её лёгких шагов.
– Простите, я не хотела напугать вас, – мило улыбнулась она. – Меня зовут Аня. Мы с Ириной дружим много лет.
– Да, я знаю, – улыбнулся он. – Ирина, конечно, много рассказывала о вас…
«И о вашем муже», чуть не слетело у него с языка, но в последний момент он успел его прикусить… Муж этой женщины – какой-то местный олигарх. Так и оконфузиться недолго.
Но она, казалось, отлично всё поняла, потому что в глубине её глаз вспыхнули и тут же погасли весёлые искры.
Умная, с ноткой внезапного раздражения подумал Семён. Элегантная, женственная и очень умная. Такой тип дамочек он хорошо знал и разумно их опасался. Да у него и своя такая есть…
Или уже нет?..
Кто знает, может, Фаина тоже успела найти какого-нибудь «подающего надежды», пока он тут, на Востоке, дурью мается?
Он внутренне подобрался, но на губах заиграла добродушная улыбка.
– Я думаю, у Ирины всё отлично получится. Она очень хорошо держится и смотрится. Уж поверьте бывалому киношнику.
Анна задумчиво смотрела вдаль. Над серыми, с рыжиной, холмами, покрытыми щетиной дубов, лениво ползли тяжёлые облака, то и дело закрывая солнце…
Семён устал улыбаться. Ему хотелось, чтобы она ушла.
Уйти самому?.. Но ведь не просто так к нему подошла эта Серебряная Леди…
Иногда по старой, ещё юношеской привычке он придумывал прозвища всем встречным-поперечным. Будто коллекционировал персонажи для будущего фильма-фентэзи…
– Она очень хрупкая, Семён, – неожиданно произнесла Анна, и руки её спрятались глубоко в карманы пальто. – Её легко ранить.
И посмотрела ему прямо в глаза.
Его рука машинально потянулась к очкам. Тьфу, зараза!.. Везёт же ему на этаких штучек!
– Почему вы мне это говорите? – он держался спокойно, внутренне борясь с острой неприязнью.
Всего двумя фразами она ударила его точнёхонько в то самое, больное и горячее, где-то под свитером и курткой!.. Сейчас опять потечёт… Вот, ведь!..
Анна молча изучала его, и ему всё больше становилось не по себе.
– Я бы не стала этого говорить, – наконец, ответила она, – но Ирина только недавно пережила… ну, как сказать… – она немного смутилась и зарылась носом в шёлковый шарф. – Несчастную любовь. Вы… пожалуйста, не играйте с ней.
– Я вообще-то завтра улетаю, – холодно ответил Семён, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить. – И даже не знаю, вернусь ли. Мы с Ириной просто старые знакомые. И я не собирался…
– Вот и хорошо, – вдруг перебила она. – Извините, Семён. Я понимаю, что веду себя не слишком… тактично. Но Иру я знаю давно и очень люблю. Она беззащитна, Семён. Совсем беззащитна… – она глубоко вздохнула. – Простите ещё раз, мне пора. До свиданья. И удачи в вашем прекрасном деле. Желаю вам… вернуться.
Она мило улыбнулась, подняв голову – он был намного выше.
– До свидания, – буркнул Семён, всё ещё злясь. – Спасибо.
Анна лёгкими шагами почти сбежала с холма. Лёгкий ветер трепал концы белого с сиреневым узорчатого шарфа.
Ох, и интересные персонажи населяют этот посёлочек!.. Кажется, Ирку здесь нехило охраняют.
Но вообще-то – слава Богу!
Ведь она действительно… действительно…
Тяжёлыми шагами он побрёл обратно в лесок, где они недавно были с Ириной. Вот и поваленный ствол, на котором она сидела.
Семён осторожно опустился. Руки ощутили сырую шершавую прохладу. Приятно пахло влажной землёй, прелой прошлогодней листвой. Тенькали и посвистывали птички, радостно, хлопотливо. По-весеннему…
Он сидел, стараясь не думать ни о чём и ни о ком. Словно он сам – всего лишь старое замшелое дерево, и есть только он, лес вокруг, весенняя сырость, и робкие первые цветочки меж узловатых корней…
Под очками вдруг засвербело, защипало. Он долго тёр их платком, и неожиданно из груди вырвался всхлип.
Целая гамма странных, недопрожитых и недопонятых чувств ударила изнутри, как кулаком, выбила какие-то невидимые, наглухо притёртые пробки. И Семён, не выдержав, разрыдался, уткнувшись в сжатые кулаки…
Он был дома… впервые за много лет. На родине…
Но во Владивостоке он так и не ощутил того, о чём мечтал все эти долгие московские годы. Город сильно изменился со времён его юности. Мама давно перебралась к нему в Москву, отца не стало ещё раньше.
Там, в Москве, ему казалось, что, как только он приедет на Восток – навестит всех старых друзей, но, побывав лишь у троих, Семён ощутил, какая огромная пропасть их разделяет. Ножом по сердцу резало то, что его теперь воспринимали только как знаменитость. Перед ним заискивали, старались всячески угодить. Было противно и неловко…
И даже море, его любимый Тихий океан словно потерял краски. Прежняя манящая даль казалась обыденной и плоской. Солёный ветер не волновал душу, а раздражал промозглой сыростью. Помнится, он сидел на некогда излюбленном пирсе, наблюдал за вечно голодными крикливыми чайками, а в сердце тоскливо билась одна нота: «Всё не то… Всё не так… Зачем я здесь… Зачем всё?..»
И он уже совсем засобирался обратно в Москву, как его настигли журналисты с местного ТВ. Было бы невежливо отказаться от интервью, хотя он постарался отделаться туманными фразами и ничего не значащими обещаниями. Уж в этом он был дока!
Но когда в коридоре телецентра в него врезалась Ирка, его унылая реальность взвилась на дыбы.
В тот же вечер, выйдя на гостиничный балкон, он втянул носом воздух, чётко различил в нём морские ноты… и губы его растянулись в улыбке.
И глазом не успев моргнуть, он обнаружил себя в посёлке со смешным названием «Родняки». Сначала в Иркином вагончике, а потом в бревенчатом домике с очень колючей ёлочкой под окном. Елочка тоже пахла – смолисто и зазывно, словно намекая, что в жизни ещё осталось кое-что интересное!..
И в этом домике ему вдруг стало так хорошо, как не было… сколько?..
Шестнадцать лет?..
И когда он болтал с молодёжью в Доме творчества, делясь мечтами и надеждами, его неожиданно захлестнуло торжество. Мечты вспыхнули и засияли новой и чистой силой, душа расправилась, словно парус красавицы-Паллады под упругим океанским ветром. И Семён будто выпал из тяжкого, мутного сна.
О, да, он прекрасно понимал, что, а вернее, кто был причиной всех этих чудесных превращений!..
Но Семён всегда был тот ещё жук – очень даже правильно Ирка его так называла.
Он умел жить «надвое». Одна его часть, глубинная, тревожная, всё знала и понимала, а вторая жила себе на поверхности, делая вид, что ничегошеньки не знает и не понимает. И он давно привык жить как раз второй, «хитрой» частью.
Так что он вовсю веселился в Родняках, забыв о делах и нерешённых вопросах, радовался, что заново испытывает давно забытые ощущения и днями напролёт гулял и болтал с Ириной. Та, впрочем, была совсем не против. Иногда они никак не могли наговориться, и она, смеясь, с трудом выпихивала его за калитку поместья.
Семён жил, дышал полной грудью, и лишь изредка, очень-очень глубоко, что–то тихо скреблось и кололо его изнутри. Но так незаметно, что он и внимания не обращал.
И только сегодня, увидев хрупкую, словно скомканную фигурку в облаке пушистых волос, он понял, что веселье кончилось. И не только веселье.
Он сам весь кончился…
Не случайно слова «серебряной леди» Анны Филатовой вызвали в нём такую волну бешенства.
Всё правильно. Он заигрался… Как и тогда, шестнадцать лет назад.
Теперь он с убийственной ясностью понимал, почему Ирина никак не могла выйти замуж и найти своё счастье.