Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 37)
— Николас, дорогой, мы вас ждем! Сенатор Рэндольф как раз рассказывает презабавную историю!
Сент-Джон на мгновение задержал на ней свой тяжелый взгляд, затем медленно отвернулся.
— Прошу прощения, мисс Харпер, — бросил он через плечо своим обычным светским тоном, в котором уже не было и следа прежнего напряжения. — Обязанности зовут. Приятного вам аппетита.
И он отошел, присоединяясь к группе смеющихся гостей, снова надев свою маску обаятельного, невозмутимого аристократа. Вивиан проводила его взглядом, чувствуя, как ее охватывает волна раздражения и какого-то тошнотворного отвращения ко всему происходящему. Этот блеск хрусталя, золото свечей, тихий гул пустых разговоров, смех, за которым пряталась ложь, интриги, возможно, даже кровь, — все это казалось ей сейчас отвратительно липким, фальшивым, невыносимым. Ей нестерпимо хотелось сбежать отсюда, из этого душного, пропитанного лицемерием зала, бежать куда глаза глядят.
«Им здесь весело, — с горечью подумала она, медленно следуя за лакеем к огромному столу, накрытому на тридцать персон. — Они смеются, пьют шампанское, обсуждают последние новости… Даже разговоры о смерти, о скандалах, о чужих трагедиях здесь подаются легко, между устрицами и паштетом из гусиной печени. И никому нет дела до правды, до справедливости… Никому, кроме меня. Ну ничего, — подумала она, случайно встретившись взглядом с сенатором Рэндольфом, — пусть смеются. Пока не пришло время их жестокого разоблачения».
Вилка в пальцах, облаченных в перчатку, казалась непомерно тяжелой, а изысканные деликатесы, разложенные на тончайшем лиможском фарфоре с золотым ободком, — безвкусными и чужими. Вивиан лишь делала вид, что ест, лениво ковыряясь в нежном паштете или крошечном кусочке перепелки под вишневым соусом, не ощущая ни аромата, ни вкуса. Тяжелый, почти осязаемый воздух столовой, казалось, сгустился до предела, превратившись в удушливую смесь из десятков несовместимых ароматов — приторно-сладких французских духов, пряных восточных эссенций, которыми злоупотребляли некоторые дамы, терпкого запаха воска от сотен свечей, оплывающих в серебряных канделябрах, и насыщенного, почти непристойного запаха жареной дичи и дорогого шампанского, которое лилось рекой. Гул голосов — вежливых, светских, но совершенно пустых, лишенных искренности, — смешивался с дребезжащим, словно надтреснутый хрусталь, смехом и звоном бокалов, впиваясь в виски, вызывая тупую, нарастающую головную боль. Вивиан сидела за этим сверкающим столом, словно пойманная в золотую клетку светских приличий, заставляя себя сохранять на лице непроницаемую маску вежливого внимания, отвечала на сальные, назойливые комплименты мистера Абернатти ледяной любезностью, кивала на бессодержательные реплики дамы, сидевшей рядом, но чувствовала, как внутри нее, под слоем внешней невозмутимости, медленно, но неотвратимо поднимается удушливая волна возмущения.
Все было слишком. Слишком много ослепительного блеска хрусталя и бриллиантов, слишком много приторной фальши в улыбках и словах, слишком много лживых взглядов и скрытых намеков. Слишком много ее собственной боли, страха и той страшной правды, которую она так отчаянно пыталась спрятать под строгим платьем цвета шалфея. И его взгляд… Она чувствовала его на себе почти физически, даже не глядя в его сторону — тяжелый, изучающий, непроницаемый взгляд Николаса Сент-Джона, который следил за ней с другого конца стола, вызывая в ней бурю невыносимо противоречивых чувств: обжигающий гнев, ледяное подозрение, непрошеное, предательское волнение и острое, почти болезненное осознание той пропасти, что теперь бесповоротно разверзлась между ними.
Воздуха не хватало. Ей казалось, что стены этой роскошной, сверкающей золотом и хрусталем столовой неумолимо сжимаются вокруг нее, что она задыхается в этой атмосфере удушливого притворства и скрытых пороков. Ей нужно было вырваться отсюда. Немедленно. Пока она окончательно не потеряла самообладание, пока не закричала от ярости и отчаяния, пока не бросила обвинение в лицо этим самодовольным, холеным людям, которые пили шампанское и обсуждали последние сплетни, в то время как где-то там, в темных переулках их же города, вершились их грязные дела и лилась кровь.
Резко, почти грубо отодвинув тяжелый стул, обитый шелком, так что он с протестующим скрипом проехался по паркету, Вивиан пробормотала что-то невнятное о «внезапном недомогании» и, не глядя на удивленные и осуждающие лица соседей по столу, почти выбежала из столовой. Она шла, почти бежала, по длинному, гулкому коридору, слабо освещенному редкими бра, ее шаги тонули в толстом ковре, а сердце колотилось так сильно, что отдавало в висках, словно кто-то бил в набат. Она искала спасения, глотка свежего воздуха, мгновения тишины. Ее взгляд, лихорадочно метавшийся по сторонам, упал на высокие стеклянные двери в конце одного из боковых холлов, за которыми угадывалась темная, манящая прохлада ночи.
Тяжелая бронзовая ручка поддалась легко, словно сама судьба открывала ей путь к бегству. Секунда — и она шагнула из душного, наэлектризованного жара дома на узкий каменный балкон, в объятия холодной, влажной декабрьской ночи. Воздух был чистым, морозным, пахнущим недавним снегом, дымом далеких труб и той особенной свежестью, что бывает только после дождя. Он ударил в лицо, обжег разгоряченные щеки, заставив ее судорожно вздохнуть, пытаясь унять бешеное сердцебиение и подступающую дурноту. Она подошла к кованым чугунным перилам, холодным и мокрым от измороси, и крепко вцепилась в них пальцами в тонких перчатках, словно ища опоры в этом зыбком, враждебном мире.
Внизу, под ней, раскинулась Коммонвелт-авеню — тихая, погруженная в сон, почти безлюдная в этот час. Огни газовых фонарей тускло мерцали в сыром воздухе, их дрожащие отражения плясали на мокром, блестящем асфальте, словно рассыпанные кем-то золотые монеты. Из дома, из-за плотно закрытых окон, доносились приглушенные, едва слышные звуки вальса — легкая, беззаботная, кружащаяся мелодия, которая здесь, на холодном ветру, под этим низким, свинцовым небом, казалась особенно неуместной, пронзительно фальшивой.
Она смотрела на ночной город, на этот спящий, равнодушный Бостон, и пыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли. Ложь, лицемерие, опасность… И он. Сент-Джон. Его взгляд, его молчание, его непроницаемая маска… Что скрывалось за ней? Вина? Расчет? Или что-то еще, чего она не могла понять, но что заставляло ее сердце сжиматься от необъяснимой тревоги?
Николас видел, как ушла Вивиан. Видел ее мертвенную бледность, ее прерывистое дыхание, ту панику, почти ужас, что плескались в ее глазах перед тем, как она резко поднялась и почти выбежала из-за стола. Он видел, как она скрылась за дверью, ведущей в боковой холл, оставив после себя шлейф недоуменных взглядов и любопытного шепота. Несколько секунд он колебался, борясь с собой. Инстинкт, привычка к самоконтролю, его собственное решение держаться от нее подальше — все это требовало остаться здесь, продолжать эту пустую светскую беседу, делать вид, что ничего не произошло. Но образ ее — одинокой, уязвимой, отчаянно пытающейся сохранить лицо посреди этого парада масок, — стоял перед глазами. Он вспомнил ее в своей библиотеке — такую же бледную, испуганную, но яростно-непокорную. Он вспомнил синяки на ее шее. Он вспомнил слова Блэквуда, полные яда и намеков. Нет, он не мог остаться здесь.
Он сделал последний глоток шампанского, но оно показалось ему безвкусным, как вода. Резко поставив бокал на поднос пробегавшего мимо лакея, он, коротко извинившись перед своим собеседником — каким-то банкиром, рассуждавшим о ненадежности новых инвестиций, — твердым, решительным шагом направился вслед за ней. Он шел неторопливо, с присущей ему сдержанной грацией, но внутри все напряглось, как сжатая пружина. Он увидел приоткрытую дверь на балкон, откуда тянуло холодом.
Он нашел ее там. Она стояла у перил, спиной к нему, маленькая, хрупкая фигурка в строгом платье цвета шалфея, резко выделяющаяся на фоне темного ночного неба. Ветер трепал несколько прядей, выбившихся из ее сложной прически. Она не обернулась на звук его шагов по каменным плитам. Она стояла неподвижно, вцепившись пальцами в холодные перила, и смотрела на огни ночного города. Он остановился в нескольких шагах позади, не решаясь нарушить эту хрупкую тишину, эту минуту ее уединения, боясь спугнуть ее или вызвать новую вспышку того холодного отчуждения, которое он видел в ее глазах совсем недавно.
Он молчал, просто глядя на ее прямую, напряженную спину, на темные волосы, собранные на затылке, на хрупкую шею, видневшуюся в вороте платья, на то, как судорожно она вздохнула, вдыхая холодный, морозный воздух. В этот момент до них снова донеслись звуки вальса из дома — легкие, беззаботные, они казались насмешкой судьбы на фоне того невысказанного напряжения, что повисло между ними на этом холодном, продуваемом ветрами балконе, под этим низким, враждебным небом.
Наконец, он не выдержал этого молчания, этой ее отстраненности, которая ранила его сильнее открытой враждебности.
— Мисс Харпер, — его голос прозвучал тише, чем он намеревался, почти неуверенно в этой звенящей тишине, — с вами все в порядке? Возможно, стоит позвать доктора?