Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 38)

Вивиан медленно обернулась. В слабом свете, падающем из окон дома, ее лицо казалось мертвенно-бледным, но глаза горели темным, холодным огнем. Слезы высохли, оставив лишь едва заметные влажные дорожки на щеках, но сейчас в ее взгляде не было ни слабости, ни страха — лишь ледяное презрение и та несгибаемая решимость, которую он видел в ней и раньше, но которая теперь была направлена против него.

— В порядке? — переспросила она, и в ее голосе прозвучал горький, злой смех. — Как я могу быть в порядке здесь? В этом доме? В вашем обществе, мистер Сент-Джон? В обществе людей, которые улыбаются друг другу, а за спиной плетут интриги и готовы перешагнуть через трупы ради собственной выгоды?

Ее слова ударили его, как пощечина. Он не ожидал такой прямой, такой нескрываемой враждебности. Что произошло? Что изменилось за те несколько часов, что прошли с их последней встречи?

— Я не понимаю, мисс Харпер… — начал он, стараясь сохранить самообладание, хотя внутри все похолодело от дурного предчувствия. — Что вы имеете в виду? Чем я или мои друзья заслужили такое… отношение?

— Не понимаете? — она снова усмехнулась, и эта усмешка была полна горечи и презрения. Она шагнула к нему ближе, ее серо-зеленые глаза впились в его лицо, словно пытаясь прожечь насквозь его непроницаемую маску. — Тогда позвольте спросить вас прямо, мистер Сент-Джон. Почему вы не сказали мне правду? Правду о том пожаре, что лишил меня родителей? Правду о вашем отце? О лорде Филиппе Сент-Джоне и о том, что он делал в доме моих родителей в ту ночь?!

Имя его отца, произнесенное ею здесь, на этом балконе, с такой яростью и обвинением, прозвучало как выстрел. Николас почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Значит, она знает. Или догадывается. Блэквуд? Кто еще мог ей рассказать? Или она сама докопалась? Эта несносная девчонка со своим репортерским чутьем…

— Мисс Харпер, боюсь, вы не в себе, — его голос прозвучал холодно, отстраненно, он инстинктивно отступил на шаг, возводя привычную стену аристократической вежливости. — О каком пожаре вы говорите? Трагедия, случившаяся с вашей семьей много лет назад, была ужасным несчастным случаем. Любые иные предположения — лишь плод вашего расстроенного воображения или… — он сделал паузу, его взгляд стал жестким, — …или чьих-то злых инсинуаций, цель которых — очернить имя моей семьи.

— Инсинуаций?! — выкрикнула она, ее голос сорвался от боли и гнева. — Вы называете это инсинуациями?! А ваша забота обо мне — это не инсинуация? Ваша внезапная помощь в борделе Мадам Роусон, ваши предупреждения, ваша внезапная ярость при виде синяков на моей шее! Все это ваше мнимое благородство и лицемерное участие! Что это было, мистер Сент-Джон?! Попытка загладить вину? Искупить грехи покойного отца, не признаваясь в них? Или просто способ держать меня под контролем, не дать мне докопаться до правды?! Отвечайте!

Она стояла перед ним — маленькая, хрупкая фигурка в строгом платье, дрожащая от гнева и обиды, но с гордо поднятой головой и пылающими глазами. И в этот момент он понял, что стена между ними рухнула не по ее вине — ее разрушил он сам. Своим молчанием, своей ложью во спасение, своей попыткой защитить ее, не открывая всей страшной правды. Он хотел уберечь ее, но в результате лишь глубже вовлек в эту опасную игру и навсегда потерял ее доверие.

Он молчал, не находя слов. Отрицать было бессмысленно — она явно знала или догадывалась о многом. Признаться? Здесь? Сейчас? Рассказать ей всю правду о страсти отца, о его вине, о своей собственной боли и чувстве ответственности? Нет, он не мог. Это было бы предательством по отношению к матери, к памяти отца, к самому себе.

— Мисс Харпер, — начал он наконец, его голос звучал глухо, устало. — Вы ошибаетесь. Вы строите догадки на основе слухов и вашего богатого воображения. Я понимаю, что пережитый вами ужас…

— Не смейте говорить о моем воображении! — прервала она его с яростью, ее голос дрожал, но не от страха, а от клокочущей внутри боли. — Я знаю! Слышите? Я знаю, что именно ваш отец стоит за гибелью моих родителей! Лорд Филипп Сент-Джон! Не отрицайте!

Она почти задыхалась от переполнявших ее чувств, ее грудь тяжело вздымалась. Обвинение было брошено — прямое, страшное, бесповоротное. Он смотрел на нее — на ее пылающее лицо, на крупные слезы гнева и боли, невольно брызнувшие из глаз и покатившиеся по щекам, — и чувствовал, как его собственное сердце сжимается от странной, мучительной смеси вины, острого, почти отцовского сожаления и какого-то нового, острого чувства потери. Он потерял ее. Окончательно. Потерял ту хрупкую, едва наметившуюся нить доверия, которая могла бы связать их. Ее обвинение, такое отчаянно уверенное, ударило по самому больному, по тайне, которую он нес как проклятие.

Он заставил себя вернуть лицу непроницаемое выражение, подавить рвущийся наружу вздох — не то гнева, не то отчаяния. Его реакция должна быть холодной, взвешенной. Он не мог позволить себе эмоции — ни ради нее, ни ради себя.

— Мисс Харпер, — его голос прозвучал на удивление ровно, но в этой ровности была сталь и глубоко спрятанная боль. — Вы повторяете чудовищные обвинения, основанные… на чем? На словах человека, который ненавидит меня и мою семью? На обрывках сплетен? Вы позволяете своей ненависти и своему горю ослепить вас.

Он не отворачивался, его янтарные глаза смотрели прямо на нее, но взгляд был тяжелым, почти безжизненным. Он не оправдывался, не защищался — он констатировал, словно врач, ставящий диагноз безнадежно больному.

— То, что вы пытаетесь раскопать, — это не просто «прошлое». Это опасная игра, в которой вы рискуете не только своей репутацией, но и жизнью. Я уже пытался предостеречь вас. Очевидно, напрасно.

Его слова, его холодное отрицание, его явное нежелание признать очевидное — для нее — переполнили чашу ее терпения. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки, но глаза ее сверкали сухим, яростным огнем.

— Предостеречь? Или запугать?! — выкрикнула она, ее голос звенел от ненависти. — Я всегда знала! Я чувствовала, что вам нельзя доверять! За всей вашей аристократической маской, за вашими деньгами, за вашим именем — пустота! Ледяная, расчетливая ложь! Вы такой же, как ваш отец — лицемер, эгоист, убийца! Я презираю вас! Слышите?! Презираю и ненавижу всем сердцем! И буду ненавидеть, пока дышу! А правду… — она выпрямилась, гордо вздернув свой упрямый подбородок, ее тонкая фигура излучала несгибаемую волю, — правду я все равно узнаю! Можете не сомневаться! Чего бы мне это ни стоило!

Она резко развернулась и, не глядя больше на него, почти бегом бросилась с балкона обратно в душный, полный фальшивого блеска дом, оставляя его одного на холодном ветру, под враждебным декабрьским небом.

ГЛАВА 20

Она развернулась так резко, что шлейф ее платья цвета шалфея взметнулся, словно испуганная птица. Не глядя больше на застывшую фигуру Николаса у перил, на его лицо, ставшее непроницаемой маской, она почти бегом бросилась прочь с балкона, обратно в душный, пропитанный запахом дорогих сигар и приторных духов бальный зал. Люди — размытые пятна шелка, бархата и бриллиантов — мелькали перед глазами, их смех и разговоры сливались в нестройный гул, который бился о виски, усиливая пульсирующую боль. Она никого не видела, никого не слышала, ее мир сузился до одной точки — жгучей, всепоглощающей ненависти и горького разочарования, которое было сродни физической боли.

Не прощаясь ни с кем, даже с хозяйкой дома, леди Бэнкрофт, которая наверняка сочла бы это верхом неприличия, Вивиан схватила свою накидку и ридикюль, оставленные у лакея, и выскользнула на улицу, в промозглую темноту Бикон-Хилл. Холодный воздух немного привел ее в чувство, но не остудил пожар, бушевавший внутри. Она подозвала первый попавшийся кэб, назвала свой адрес на Маунт-Вернон-стрит и рухнула на жесткое сиденье, чувствуя себя совершенно опустошенной.

Поездка домой казалась бесконечной. Стук копыт по булыжной мостовой отдавался в голове монотонным ритмом, а редкие газовые фонари выхватывали из темноты то обледенелую ветку дерева, то заиндевевшее окно, то спешащего прохожего, закутанного в шарф. Вивиан смотрела в окно невидящим взглядом, вновь и вновь прокручивая в голове разговор на балконе. Каждое его слово, каждый жест, его ледяное спокойствие перед лицом ее обвинений — все это было как соль на рану.

«Я всегда знала… Чувствовала, что ему нельзя доверять… Лицемер и лжец!»

Ярость смешивалась с болью, подступали слезы, но это были злые, обжигающие слезы бессилия и гнева, а не жалости к себе. Она не позволит себе раскисать. Не теперь.

Кэб остановился у знакомого крыльца. Расплатившись с извозчиком негнущимися пальцами, Вивиан поднялась по ступеням и отперла дверь. Тишина и полумрак дома, пахнущего воском для пола и сушеной лавандой, встретили ее, контрастируя с бурей в ее душе. Она прошла в свою комнату, не зажигая света, и опустилась на кровать. Решение пришло мгновенно, твердое и ясное, как удар молота. Нужно уехать. Уехать из Бостона, от этого ядовитого воздуха интриг, от Сент-Джона, от Дэша с его чрезмерной тревогой за нее, от всего, что напоминало о ее унижении и провале. Нужно уехать, чтобы прийти в себя, собраться с мыслями и решить, как действовать дальше.