Елизавета Горская – Между строк и лжи. Книга 2 (страница 34)

— Уиттакер, — произнесла она тише, чем прежде, ее голос смягчился почти против воли, — будь… осторожен. Мне кажется… что-то не так.

Он удивленно поднял на нее брови, не поняв ее внезапной перемены тона. Но тут же его лицо снова приняло привычное насмешливое выражение.

— О, Харпер, право, неужели ты обо мне беспокоишься? Какая неожиданность! — Он криво усмехнулся. — Не волнуйся, я тертый калач. Меня голыми руками не возьмешь. Буду держать ухо востро.

Он снова склонился над своими записями, явно считая разговор оконченным, скрывая выражение лица за взъерошенной светлой челкой. Но Вивиан видела, как напряглись его плечи. Ее слова, ее внезапное беспокойство — пусть и высказанное так сдержанно — все же задели его. Между ними по-прежнему стояла стена, возведенная ее тайной и ее болью, но где-то глубоко внутри, под слоем холода и отчуждения, что-то еще оставалось — хрупкая нить прежней связи, сотканная из совместных опасностей, общих побед и невысказанных чувств. Она снова вернулась к своим записям, сжав ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Опасность сгущалась — не только вокруг ее расследования, но и вокруг Дэша. И она чувствовала себя виноватой в этом, хотя и не могла ему ничего объяснить.

Декабрьские сумерки опускались на Бостон рано, неумолимо поглощая остатки бледного дневного света. За высокими, грязными окнами редакции «Бостон Глоуб» небо уже налилось тяжелой, чернильной синевой, и первые газовые фонари на улице зажглись неяркими, дрожащими звездами, отражаясь в мокрой брусчатке. Шум в редакционном зале постепенно стихал: стук пишущих машинок стал реже, телефоны звонили не так настойчиво, уставшие репортеры, собрав свои бумаги, по одному покидали свои рабочие места, спеша укрыться от промозглой сырости в тепле дома или ближайшего салуна. Воздух стал еще гуще от табачного дыма, смешанного с запахом остывшего кофе и пыли, которую никто и не думал убирать.

Дэш поднялся из-за стола, устало потянувшись и проведя рукой по своим вечно растрепанным светлым волосам. День прошел в бесплодных попытках разговорить перепуганного клерка адвоката Кроули и в не менее бесплодных размышлениях о том, что же на самом деле произошло с «Atlantic Cargo» и какую игру ведет Николас Сент-Джон. Он собрал свои заметки, сунул блокнот во внутренний карман пиджака и подошел к столу Вивиан.

Она все еще сидела, склонившись над бумагами, но было видно, что она не работает, а просто смотрит перед собой невидящим взглядом. Ее тонкий профиль в слабом свете настольной лампы казался хрупким и беззащитным, а темные круги под глазами выдавали бессонную ночь и крайнюю усталость. Его сердце сжалось от смеси беспокойства, досады и той всеобъемлющей нежности, которую он так тщательно пытался скрыть под маской цинизма. Ее холодность сегодня, ее отчужденность задевали его сильнее, чем он хотел бы признать. Что с ней происходит? Почему она так отдалилась после того покушения, после того, как он был готов перевернуть весь город, чтобы защитить ее? Неужели она все еще винит его в том, что он не уберег ее тогда? Или дело в чем-то другом, в том, о чем она упорно молчит?

— Я ухожу, Харпер, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно. — Тебе тоже пора домой. Не задерживайся, хорошо?

Она медленно подняла голову, и на мгновение их взгляды встретились. В ее серо-зеленых глазах он увидел такую глубокую усталость и затаенную боль, что ему захотелось подойти, обнять ее, как тогда на кухне миссис О’Мэлли, сказать, что все будет хорошо, что он рядом, что он не даст ее в обиду. Но он сдержался. Ледяная стена, которую она воздвигла между ними, была слишком высока.

— Да, я скоро пойду, — ответила она ровным, бесцветным голосом, снова опуская глаза на свои бумаги. — Спасибо, Уиттакер.

Его снова кольнула это формальное обращение. Он постоял еще мгновение, борясь с желанием задать вопросы, потребовать откровенности, но, видя ее замкнутость, лишь вздохнул.

— Береги себя, Вив, — пробормотал он почти неслышно и, резко развернувшись, быстрыми шагами направился к выходу, унося с собой тяжесть невысказанных слов и смутную тревогу за нее, такую упрямую, такую безрассудную и такую отчаянно одинокую в этой опасной игре.

Вивиан проводила его взглядом, пока его фигура не скрылась за дверью. Она осталась одна в опустевшем, гулком зале редакции. Лишь где-то в углу все еще стучала машинка запоздавшего репортера да тикали большие настенные часы, неумолимо отсчитывая время. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

Декабрьские сумерки сгущались над Бостоном, окутывая город плотной, серой вуалью. Огни фонарей дрожали в тумане, выхватывая из темноты мокрые крыши, пустые улицы, редкие силуэты прохожих, спешащих домой. Одиночество — острое, почти физически ощутимое — охватило ее с новой силой. Здесь, в этом огромном, равнодушном городе, она была одна против всех — против могущественных врагов, чьи лица скрывались за масками респектабельности, против лжи, интриг, предательства.

Ее решимость не ослабевала — наоборот, она крепла с каждым днем, закаляясь в огне ненависти и жажды справедливости. Она найдет правду о гибели родителей. Она докажет вину Сент-Джонов. Но какой ценой? Она вспомнила холодные глаза нападавшего, угрозу тетушке Агате, пустой взгляд Джонсона сегодня в редакции… Опасность была реальной, она сгущалась вокруг нее, как этот декабрьский туман. И теперь под ударом был и Дэш. Неужели Дженна способна на такое? Мысли о рыжеволосой коллеге-сопернице, о ее странном поведении, о ее подозрительно быстром возвращении к столу вызвали у Вивиан неприятный холодок. Что она задумала? Просто мелкая месть из зависти? Или за этим стоит что-то большее?

Вивиан вернулась к столу, задумчиво перебирая свои заметки. Имя Блэкмора снова привлекло ее внимание. Человек-призрак. Единственный из директоров «Atlantic Cargo», чья судьба оставалась неизвестной. Возможно, он жив? Возможно, он — тот самый ключ, который поможет ей открыть все двери? Или он давно уже покоится на дне гавани, унеся с собой все тайны? Она снова подумала о письмах Рэндольфа, надежно спрятанных в тайнике ее секретера дома. Они были ее единственным реальным оружием, но использовать его было слишком опасно — пока она не будет уверена, кто ее настоящий враг.

Она вздохнула и снова посмотрела в окно. Декабрьский вечер властно вступал в свои права, погружая Бостон во тьму. Где-то там, в лабиринте улиц, Дэш искал ответы, рискуя собой. Где-то там Дженна плела свои интриги. Где-то там Рэндольф и Сент-Джон вели свою сложную игру. А она была здесь, одна, с грузом страшных подозрений и опасных знаний, и чувствовала, как невидимые сети сжимаются все туже. Предчувствие беды тяжелым камнем легло на сердце.

ГЛАВА 18

Вечер опускался на Бостон тяжелым, бархатным пологом, гася последние отблески декабрьского дня и зажигая в окнах домов на Бикон-стрит теплые, уютные огни. В просторной, отделанной темным дубом библиотеке особняка Сент-Джонов царила привычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных английских часов да тихим треском поленьев в массивном камине, где ярко пылал огонь, отбрасывая живые, пляшущие блики на ряды книг в дорогих кожаных переплетах.

Николас Сент-Джон стоял у камина, спиной к огню, глядя на портрет матери, висевший над резной дубовой полкой в тяжелой золоченой раме. Леди Маргарет Сент-Джон, запечатленная кистью модного лондонского портретиста де Ласло несколько лет назад, смотрела на него с холста со своей обычной светской любезностью и непроницаемой сдержанностью. Художник мастерски передал и нежный румянец на ее еще не тронутых глубокими морщинами щеках, и легкую, чуть снисходительную улыбку на губах, и спокойный блеск светлых, проницательных глаз. Ее фигура была окутана объемной шалью нежно-розового, почти персикового оттенка, изысканно драпирующей плечи поверх светлого платья с высоким воротником из тончайшей, невесомой ткани, а левая рука в шелковой перчатке, с фамильным кольцом на пальце, была деликатно поднесена к подбородку в жесте задумчивой грации. Большая светлая шляпа с широкими полями, украшенная шелковыми розами и воздушным тюлем, придавала образу элегантность и соответствие последней европейской моде, но не могла скрыть той внутренней твердости и безусловной уверенности в своем праве и положении, которые всегда отличали его мать. Именно этот взгляд — спокойный, чуть отстраненный, но всевидящий, полный негласных ожиданий и требований, — преследовал его с детства, неустанно напоминая о долге перед именем Сент-Джон, о незыблемости устоев их круга, о необходимости сохранять безупречную репутацию любой ценой.

Он резко отвернулся от портрета, словно ощутив на себе этот требовательный материнский взгляд, и подошел к высокому окну, за которым уже сгустилась непроглядная декабрьская тьма. В руке он держал неизменный бокал с шотландским виски — напитком, который помогал ему собраться с мыслями и отгородиться от суеты дня, — но сегодня даже привычный дымный аромат и согревающее тепло не приносили успокоения. Почти три недели прошло с той ночи, когда Вивиан Харпер, бледная, растрепанная, с вызовом в серо-зеленых глазах, упала без чувств в его руки здесь, в этой самой библиотеке. Три недели он заставлял себя не думать о ней, выкинуть из головы ее упрямый дерзкий взгляд, ее смелые обвинения, ее неожиданную хрупкость и то странное, почти болезненное касание ее пальцев к его губам перед тем, как она погрузилась в темноту.